Восстановление государственности неизбежно означало определенное оттеснение партии, которая ранее была всеопределяющим средоточием власти. Это оттеснение конкретно проанализировано в недавнем исследовании О. В. Хлевнюка "Политбюро. Механизмы политической власти в 30-е годы". В предвоенное время, подводит итог историк, нарастает "тенденция перемещения центра власти из Политбюро в Совнарком, которая была окончательно закреплена после назначения Сталина в мае 1941 г. председателем СНК... Как регулярно действующий орган политического руководства Политбюро фактически было ликвидировано, превратившись, в лучшем случае, в совещательную инстанцию при Сталине"85.
Разумеется, то, что совершалось на самой вершине власти, имело место и на других ее этажах. Партия - воплощение революционной власти - утрачивала свою прежнюю роль, и именно в этом, в частности, заключался подспудный смысл террора 1937-1938 годов, направленного прежде всего и главным образом против партии. Вот, например, подтверждающие этот тезис совершенно точные сведения о судьбах делегатов Съезда советских писателей 1934 года. Из 597 делегатов Съезда 356, то есть около 60%, были членами (или кандидатами в члены) ВКП(б) и ВЛКСМ, и из них подвергся репрессиям 181 человек,- то есть более половины (!). Между тем из беспартийных - 241 делегат - пострадали 47 человек, то есть менее чем один из пяти...86 Столь резкое количественное различие нельзя считать случайностью, и, в сущности, правы те, кто вообще трактуют "1937-ой год" как борьбу против партии с целью заменить ее порожденную Революцией власть "традиционной" по своему характеру государственной властью.
Кстати сказать, в цитируемых исследованиях М. М. Горинова и О. В. Хлевнюка напрасно не обращено пристальное внимание на сталинский доклад, произнесенный 10 марта 1939 года. Тот переход власти от партии к государству, о котором говорит О. В. Хлевнюк, может все же показаться "формальным" актом, однако в докладе Сталина утверждалось - хотя и не без известной уклончивости,- что в стране происходит именно восстановление государства в его прежнем, дореволюционном виде и смысле.
По-своему замечательно содержащееся в этом докладе рассуждение об известной книге Ленина "Государство и революция", написанной в августе-сентябре 1917 года, то есть накануне Октябрьского переворота. Поскольку высказанные в сталинском докладе представления о значении и роли государства явно имели очень мало общего с ленинскими, вождь счел необходимым заявить, что-де "Ленин собирался написать вторую часть "Государства и революции"... Не может быть сомнения, что Ленин имел в виду во второй части своей книги разработать и развить дальше теорию государства... Но смерть помешала ему (кстати сказать, до этой смерти оставалось тогда шесть с лишним лет! - В. К.) выполнить эту задачу. Но чего не успел сделать Ленин, должны сделать его ученики"87,- то есть прежде всего он, Сталин.
Ленин в предисловии к своей книге действительно упомянул о том, что не дописал ее,- однако, речь шла не о некой "второй части", а только о еще одной, седьмой, главе - "Опыт русских революций 1905 и 1917 годов"88. И имелся в виду, понятно, опыт именно революций, а не проблема государственности как таковой. И даже в самых последних своих статьях, известных под названием "Завещание", Ленин рассматривал в качестве носителей безраздельной верховной власти ЦК и ЦКК (Центральная контрольная комиссия) партии, которые он призывал усовершенствовать, а не собственно государственные структуры.
Поэтому ссылка Сталина на будто бы не "успевшего" создать "теорию государства" Ленина не имела под собой реальных оснований; она преследовала цель затушевать тот факт, что предлагался кардинальный пересмотр ленинских - и вообще предшествующих - представлений о государстве в СССР.
В сталинском докладе неоднократно заходила речь о "недооценке роли и значения механизма нашего социалистического государства", о "непозволительно-беспечном отношении к вопросам теории государства" и т. п. Признавалось, что в 1917 году "необходимо было... разбить вовсе государственную машину", однако тут же оговаривалось: "...но из этого вовсе не следует, что у нового, пролетарского государства не могут сохраниться некоторые функции старого (то есть дореволюционного! - В. К.) государства" (с. 644).
Сказано это было достаточно осторожно, ибо и государство по-прежнему называлось "пролетарским", и "сохранение старого" ограничивалось только "некоторыми" функциями. Но перед нами все же явная "ревизия" прежних представлений, отразившая реальное изменение роли государства во второй половине 1930-х годов. С этим изменением нераздельно связана "чистка" руководства на всех уровнях и во всех сферах, включая (что особенно важно для нашей темы) армию.