Совершенно не меркантильная душа, подумалось мне со щемом, чудо с распахнутыми глазами, чистейшее существо, что у нас за косный мир, такая радость не должна принадлежать только одному мужчине, пережиток диких времен, мы все еще питекантропы… А если и одному, то только мне.
Она с визгом бросилась на шею, радостная, что я такой богатый, но сразу же всмотрелась в меня и заявила обвиняюще:
— Ты даже выше ростом стал!.. И какой сильный… У тебя руки как не знаю что. Тьфу-тьфу, ты же выздоровел!
— Не сглазь, — предупредил я, — а то я такой чувствительный, что начну хиреть снова. Пойдем в дом, внутри тоже неплохо.
Внутри да, дизайнеры постарались, я только одну комнату, самую большую, велел не трогать, там сам завтра-послезавтра размещу медаппаратуру и своих родненьких мышек.
Переступив порог, она снова завизжала счастливо:
— Как у тебя красиво!.. Нет, прекрасно!.. Волшебно!.. Володенька, у тебя есть вкус!
— Еще бы, — ответил я и поцеловал ее в макушку. — Еще бы…
Этот ребенок ликует совершенно искренне, никакой зависти, совершенно не интересуется, сколько это стоит, живет как веселая птичка божья, как же все мы ее обожаем, такое счастливое и радостное существо…
Я торопливо расставил по столу тарелки, пока она плещется в роскошнейшей ванной. Дизайнеры перемудрили, я такую не заказывал, хотя и не указывал, какую именно, просто на их усмотрение, единственное требование: никакой старины, только хай-тек, вот и отгрохали как сам коттедж, так и внутри сделали все по высшему классу, управление где жестами, а где и вовсе голосом.
Наконец она вышла, уже с сухими волосами, чистенькая, как рыбка в горном ручье, сказала чирикающим голоском:
— Как у тебя здорово… А это чем пахнет?
— Сперва попробуй, — сказал я. — Потому скажу.
Она поспешно побежала и села за стол, смешно потянула носом, улавливая запахи от тарелок.
— Даже пахнет необыкновенно вкусно!.. Нет, это не комплимент, ты же сам знаешь!.. Как ты это делаешь?
Я сказал благодушно:
— Вкусы любимого пета обязан знать каждый мужчина.
— Наверное, — предположила она страшным шепотом, — какой-то наркотик подмешиваешь? Ты же химик!
— Ломки нет? — поинтересовался я. — Значит, не наркотик, а что-то еще страшнее.
Она сладострастно чавкала, как ежик у блюдечка, закрывала от наслаждения глаза, потом испуганно распахивала во всю ширь, большие и обвиняющие.
— Дашь рецепт?.. Или пожадничаешь?
— Дам, — пообещал я. — Хотя я и жадина. Ничего, если в химических формулах?
Она не поняла, кивнула, счастливая, что не зажал какую-то особенную рецептуру.
— Да как угодно!
— Хорошо, — сказал я, пряча усмешку.
На самом деле обед приготовил принтер, а лакомость достигнута просто: анализ крови Катеньки и особенности ее желудочно-кишечного тракта, с какой скоростью вырабатываются какие гормоны в ее тельце, о которых она не имеет понятия, но я знаю, и потому все так дивно лакомо и легко усваивается, даже если пища «тяжелая».
Когда-то домашние принтеры так и будут готовить пищу — с учетом особенностей организма хозяина, если, конечно, их отключить от всемирной сети, а то начнут готовить только «здоровую пищу», как моя пятая колонна в виде туповатого кофейного аппарата, что по-прежнему требует подключения к сети, чтобы выполнять приказы госдепа, а не мои, хотя я его хозяин, глобалист чертов.
Она осталась у меня на ночь, и сколько я к ней ни присматривался, этот исполинский участок и громадный дом совершенно не изменили ее отношения, по-прежнему любит меня верно и нежно, ну такая вот замечательная, ее все любят и обожают, а она верно и преданно любит троих или четверых хороших и любящих ее мужчин, ну что за нелепая жизнь, когда приходится выбирать одного, это же точно огорчит остальных…
Утром раздался приглушенный, но требовательный сигнал вызова, я вывел на большой экран лицо Ингрид, собранная и деловая, глаза строгие, заявила с ходу:
— Собирайся. Нас ждут.
Я оглянулся на дверь ванной, Катенька снова убежала туда, там целый бассейн, хоть и не такой огромный, как во дворе, донесся ее счастливый визг, точно снова коснулась не того сенсора и получила струю воды с той стороны, откуда не ждала.
— Погоди-погоди, — сказал я чуточку ошарашенно. — Во-первых, я у вас не работаю, так что не надо вот это такое вот… Во-вторых, у меня свои причуды, как у человека творческого от науки. И мои мышки без меня заскучают, что может отразиться на продолжительности их жизни и составе плазмы.
Она буркнула:
— Ты разве ядерщик?
— С чего… ах вот почему! Ингрид, плазма бывает еще и плазмой крови.
Она сказала сердито:
— Никогда не понимаю, когда говоришь серьезно.
— Я всегда серьезен!
— Где тебя встретить? — спросила она.
Я сказал сердито:
— А кто сказал, что я куда-то собираюсь?
— Через час у твоего мацанючного Центра, хорошо?.. Он там еще и ресторан прикупил, чтобы сотрудники обедать бегали, да?
— Все знаешь, — ответил я. — Вижу, контрразведка не спит, как и госдеп. Хорошо, поговорим потом.
Она сказала саркастически:
— А я думала, профессоры этим не увлекаются. Там в ванной у тебя две или три визгуши?
— Одна, — заверил я. — Но и одной бывает…