Читаем Руками не трогать полностью

– Сейчас, сейчас, я вам все покажу! – Женщина кинулась к рабочему столу и начала собирать в кучу разбросанные листки бумаги. – Это просто удивительно. Я ведь разыскивала запись этой кантаты, чтобы расшифровать со слуха, по тактам, изучила все произведения Яблочникова того периода… Месяцы работы… И тут вдова согласилась отдать мне партитуру! Вы понимаете, что это значит? Это перевернет музыкальный мир и выявит истинных героев. Мы сможем доказать, был ли плагиат или Яблочников был по-своему талантливым мистификатором. И Белецкий. Теперь, когда есть партитура, его гениальность станет бесспорной!

Со стороны женщина казалась безумной.

– Паспорт! – остановил ее монолог Михаил Иванович.

– Какой паспорт? – удивилась женщина. – Чей? Зачем? – Она посмотрела на полицейского так, как будто разговаривает с умалишенным. – Берта Абрамовна, у меня все получилось! Представляете? Я сама не могу в это поверить! Берта Абрамовна! Ну, скажите хоть что-нибудь! Почему вы молчите?

– Михаил Иванович, дорогой! – Берта Абрамовна натужно улыбнулась. – Позвольте вам представить нашу уважаемую смотрительницу Снежану Петровну Небоженко. Дело в том, что Снежана Петровна, можно сказать, наша подвижница, она возвращает произведения в культурный оборот.

– А я что, не подвижница? Кто зеркало на себе через всю Москву тащил? Кто чистит инструменты? – Оказалось, что на пороге кабинета стояла Ирина Марковна, которая недолюбливала Снежану Петровну и была возмущена тем, как Берта Абрамовна ее представила.

– О господи, Ирина Марковна, вы тоже подвижница! – Главная хранительница повернулась к ней с ласковой улыбкой, правда, в глазах читалась явная угроза. – Никто не умаляет ваших заслуг!

– Небоженко? – уточнил полицейский. – Украинка? Разрешение на работу имеется?

– Почему украинка? – искренне удивилась Снежана Петровна. – Я русская.

– А кто такой Белецкий? И этот, Яблочников? – спросил полицейский, сверившись с пометками в записной книжке.

– О, это удивительная история! – У Снежаны Петровны загорелись глаза. – Белецкий польский композитор. Мало известный и изученный, но совершенно гениальный. Он умер.

– Поминки по нему, – уточнил совершенно серьезно Михаил Иванович.

– Да нет же! Яблочников умер, и я совершенно случайно оказалась на его поминках, меня вдова пригласила, лично. – Снежана Петровна опять обращалась к главной хранительнице, как будто та могла перевести ее слова полицейскому с русского на понятный. – Так вот, вдова согласилась отдать мне кантату! Понимаете?

– «Кантату», – записал Михаил Иванович.

– Да, кантату! Белецкого! Ранее неизвестное, считавшееся утерянным или, по некоторым источникам, никогда не существовавшее произведение! То есть его никто не слышал. Ну, почти никто. Эта кантата… Можно сказать, она была легендой. Партитура хранилась у Яблочникова. Он ее получил от вдовы Белецкого. А теперь вот я, то есть мне… и тоже вдова. Это ведь мистика! Или историческая усмешка! Вы меня понимаете?

– Ладно, потом, – отмахнулся Михаил Иванович. – Почему у вас тут спиртное, сигареты и фортка разбита?

– Форточка, – мягко поправила его Берта Абрамовна.

– Так я думала у вас там пожар! Сирена завыла. А меня в кабинете кто-то закрыл! Я же выйти не могла – дверь снаружи заперта! Я, когда услышала сигнализацию, хотела выбраться, разбила форточку, но потом передумала вылезать – решетки же на окнах.

– А до того как форточку разбивали, о решетках не подумали? – спросила Берта Абрамовна.

– Нет, – честно призналась Снежана Петровна. – Лучше скажите, кто меня закрыл?

– Я и закрыла! – ответила Гуля, которая появилась из-за спины Ирины Марковны.

– Зачем вы заперли Снежану Петровну? – устало спросила Берта Абрамовна.

– Так рабочий день закончился! Я же не знала, что она там квасит в одно горло! – возмутилась уборщица.

– Гуля, выбирайте выражения, – прервала ее главная хранительница.

– Она специально, – сказала Снежана Петровна.

– Конечно, специально, – радостно подтвердила Гуля. – А то я помою полы, а некоторые тут за ночь натаптывают!

– Гуля, идите работайте! – велела Берта Абрамовна. – Ирина Марковна, вы что-то хотели?

– А? Я? Хотела, да. У меня дети дома одни. Несовершеннолетние, между прочим. Можно я пойду?

– Мать-одиночка? – уточнил Михаил Иванович.

– Почему «одиночка»? У меня муж есть! – воскликнула Ирина Марковна.

– Тогда никто не расходится, – строго сказал Михаил Иванович, – пока не составлен протокол. Я должен переписать все данные. Так, через пятнадцать минут все сотрудники должны собраться в буфете. При себе иметь паспорта, водительские удостоверения или другие документы, удостоверяющие личность. Все. – Михаил Иванович Мозговой твердо прошествовал к буфету и занял центральный столик. Он аккуратно смахнул крошки с клеенчатой скатерти и начал раскладывать бумаги – блокнот, протоколы допроса свидетелей.

Перейти на страницу:

Все книги серии Проза Маши Трауб

Дневник мамы первоклассника
Дневник мамы первоклассника

Пока эта книга готовилась к выходу, мой сын Вася стал второклассником.Вас все еще беспокоит счет в пределах десятка и каллиграфия в прописях? Тогда отгадайте загадку: «Со звонким мы в нем обитаем, с глухим согласным мы его читаем». Правильный ответ: дом – том. Или еще: напишите названия рыб с мягким знаком на конце из четырех, пяти, шести и семи букв. Мамам – рыболовам и биологам, которые наверняка справятся с этим заданием, предлагаю дополнительное. Даны два слова: «дело» и «безделье». Процитируйте пословицу. Нет, Интернетом пользоваться нельзя. И книгами тоже. Ответ: «Маленькое дело лучше большого безделья». Это проходят дети во втором классе. Говорят, что к третьему классу все родители чувствуют себя клиническими идиотами.

Маша Трауб

Современная русская и зарубежная проза / Юмор / Юмористическая проза

Похожие книги

Раковый корпус
Раковый корпус

В третьем томе 30-томного Собрания сочинений печатается повесть «Раковый корпус». Сосланный «навечно» в казахский аул после отбытия 8-летнего заключения, больной раком Солженицын получает разрешение пройти курс лечения в онкологическом диспансере Ташкента. Там, летом 1954 года, и задумана повесть. Замысел лежал без движения почти 10 лет. Начав писать в 1963 году, автор вплотную работал над повестью с осени 1965 до осени 1967 года. Попытки «Нового мира» Твардовского напечатать «Раковый корпус» были твердо пресечены властями, но текст распространился в Самиздате и в 1968 году был опубликован по-русски за границей. Переведен практически на все европейские языки и на ряд азиатских. На родине впервые напечатан в 1990.В основе повести – личный опыт и наблюдения автора. Больные «ракового корпуса» – люди со всех концов огромной страны, изо всех социальных слоев. Читатель становится свидетелем борения с болезнью, попыток осмысления жизни и смерти; с волнением следит за робкой сменой общественной обстановки после смерти Сталина, когда страна будто начала обретать сознание после страшной болезни. В героях повести, населяющих одну больничную палату, воплощены боль и надежды России.

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХX века