В тронном зале она собрала всех придворных. Из толпы выступил граф Матвеев, заявив, что имеет поручение открыть императрице глаза на то, что верховники ввели ее в заблуждение. Федор Андреевич Матвеев имел личные причины для такого выступления: несколько лет назад он повздорил с герцогом де Лирия, испанским послом и вызвал того на дуэль. Матвеев воспитывался за границей и имел некоторое представление о тамошних обычаях. Это был первый вызов на дуэль в России, до этого споры решались кулачным боем. Одного не учел граф: де Лирия был послом и, следовательно, мог рассчитывать на неприкосновенность. Испанец не стал рисковать: он пожаловался канцлеру, тот довел дело до Верховного тайного совета. По распоряжению последнего Матвеева посадили под арест и заставили извиниться перед герцогом де Лирия. Верховный тайный совет не мог действовать иначе, но обер-камергер Иван Долгорукий, друг герцога, позволил себе послать сказать графу Матвееву, что тот заслужил несколько добрых ударов кнута. Так Матвеев стал заклятым врагом Долгоруких. Теперь он намеревался свести счеты. Матвеев громко заявил, что Россия в продолжение веков была управляема царями, а не каким-либо Советом, вот и теперь русские дворяне умоляют ее взять в свои руки бразды правления. На эту речь императрица отвечала притворным удивлением.
– Как, – спросила она, – разве не по желанию всего народа я подписала поднесенный мне в Митаве акт?
– Нет! – отвечало собрание единодушно.
Тогда она обратилась к князю Долгорукому со словами:
– Так ты меня обманул, князь Василий Лукич? – Затем она приказала великому канцлеру принести подписанные ею «Кондиции», заставив его прочесть содержание вслух. Она останавливала его после каждого пункта, спрашивая присутствующих, удовлетворяет ли это условие нацию. Каждый раз собрание отвечало отрицательно. В заключение императрица взяла документ из рук канцлера и, разорвав его пополам, сказала:
– Следовательно, эти бумаги лишние!
За сим последовало всеобщее ликование и торжество.
Многие мемуаристы передают слова Дмитрия Михайловича Голицына, будто бы сказанные им при выходе из тронного зала: «Пир был готов, но званые не захотели явиться. Знаю, что головой отвечу за все, что произошло, но я стар, жить мне недолго. Те, кто переживет меня, натерпятся вволю».
28 апреля Анна вторично короновалась, осыпав милостями тех, кто помогал ей в борьбе с верховниками. Она освободила Ягужинского и страдальца-курьера. А затем последовала расправа: почти все верховники были отправлены в ссылку.
Дмитрий Михайлович Голицын официально в ссылку не отправился, но был вынужден удалиться в свое имение. Там он прожил еще шесть лет, собирая библиотеку, а затем его все же настиг гнев Анны: по надуманному обвинению семидесятилетний старик был арестован и отправлен в Шлиссельбург, где и умер в 1737 году.
«Во время коронации Анны Иоанновны, когда государыня из Успенского собора пришла в Грановитую палату и поместилась на троне, вся свита окружила ее, но вдруг государыня встала и с важностию сошла со ступеней трона. Все изумились, в церемониале этого указано не было. Она прямо подошла к князю Василию Лукичу Долгорукому, взяла его за нос и повела его около среднего столба, которым поддерживаются своды. Обведя кругом и остановившись напротив портрета Грозного, она спросила:
– Князь Василий Лукич, ты знаешь, чей это портрет?
– Знаю, матушка государыня!
– Чей он?
– Царя Ивана Васильевича, матушка.
– Ну, так знай же и то, что я хотя баба, да такая же буду, как он: вас семеро дураков сбиралось водить меня за нос, а я тебя прежде провела, убирайся сейчас в свою деревню, и чтоб духом твоим не пахло!»
Особенно тяжела была участь Долгоруких. Будучи в фаворе, представители этого семейства вели себя очень нагло и успели со всеми перессориться. Теперь все те, кто еще недавно заискивал перед родственниками государыни-невесты, желали поквитаться за свои унижения.
Да и сама Анна Иоанновна не желала терпеть рядом нахалку, которую прочили на престол. Поэтому княжна Екатерина была насильно пострижена в монахини в Томском Христорождественском монастыре.