У собачки аллергия на хлорную чистоту.
От нее у собачки клочьями вылезает шерсть.
От сияния стен у собачки слезятся глаза.
Она бы сбежала, собачка, но она прикована.
Тонкая злая цепочка идет от ошейника к начищенному до блеска крюку в сияющей белой стене.
Собачка прячется в тапок и там еле слышно скулит.
В декабре ее повезут усыплять.
Капнуть—нанести—подождать—стереть.
Габи ползает на четвереньках от плитки к плитке.
Выложенный белыми плитами пол сияет не хуже стен.
Габи останавливается у порога.
Не торопясь, встает.
Окидывает кухню гордым взглядом.
Потом решительно подходит к сияющей белоснежной стене.
Достает из кармана черный маркер.
Рисует кривую многоногую козявку.
Подписывает под ней:
“Педру, ты — подлый таракан!”
Если и завтра Педру не купит ей шубу, Габи перережет себе вены. И будет лежать на полу, пачкая кровью белые плиты. И будет пахнуть хлоркой, и собачка будет тихо плакать в углу. И пусть теперь уже Педру сам осваивает эту науку.
Капнуть—нанести—подождать—стереть
Лея Любомирская
Алешандра
Если народу в автобусе немного, Алешандра сумку в багаж не сдает. Забирается в самый конец салона, усаживается в уголок и ставит ее на соседнее сиденье — отгораживается. Потом приваливается к окну, втягивает замерзшие руки под форменную накидку, благонравно складывает их на коленях и закрывает глаза.
Хорошо, если получится сразу уснуть. Тогда можно спокойно проспать до самой Эворы. Если не получится, придется все три часа таращиться в темное окно и воевать с руками.
Алешандра уже наловчилась усыплять себя в автобусе. Она тихонько покачивается в такт движению и бормочет себе под нос что-нибудь ритмичное — какой-нибудь стишок или песенку. Детскую или революционную. Ни в коем случае не про любовь. Песни про любовь никак не подходят в качестве колыбельной. Они не усыпляют.
Больше всего Алешандре нравятся всякие бессмыслицы. Помощница Габи по дому, Наташа, с утра как раз научила ее одной русской скороговорке. Сказала — она про Алешандру. Алешандра по-русски скороговорку не запомнила, сплошные “шшшшшшшшш” и “ссссссссс”. Зато запомнила перевод. И теперь бормочет тихонько: Шла Шана по дороге и сосала сухую круглую печенюшку с дыркой… Шла Шана по дороге…
Со стороны Алешандра в накидке напоминает подтаявший сугроб. Пилотка съехала набок, шея ушла в плечи, глаза закрыты, только губы шевелятся: Шла Шана по дороге и сосала сухую круглую печенюшку с дыркой.
Алешандра засыпает и радуется этому во сне. Кажется, на этот раз обошлось. В автобусе хорошо. Уютно покачивает. Вот только ноги что-то замерзли…
— Ша-на, — звучит у Алешандры в голове прерывающийся шепот Аны-Риты, — а ты мастурбируешь, когда у тебя мерзнут ноги?
Алешандра вздрагивает и просыпается. Не обошлось.
Руки, сложенные на коленях, оживают. Левая мертвой хваткой вцепляется в правую. Алешандра зажмуривается и принимается торопливо бормотать русскую скороговорку.
— Шлаааааааа Шана по дороге, — почти поет она, убаюкивая ненавистные руки, — шлаааааааа Шааааааана по дороооооооооге…
Но теперь уже пой, не пой, не поможет. Правая рука высвободилась из жестких тисков левой и играет с застежкой форменных брюк. Левая тщетно пытается ее остановить. Наконец правой надоедает борьба, и она решительно расстегивает взвизгнувшую молнию.
— Это не я, — отстраненно думает Алешандра, пока резвые холодные пальчики трогают, щекочут и теребят. — Это не я, это другая Шана. А я иду по дороге. Я иду по дороге и сосу сухую круглую печенюшку.
Эта сухая печенюшка почему-то беспокоит Алешандру даже больше, чем неуправляемые руки.
В ней есть что-то неправильное, неритмичное. Как-то она по-другому называется, Наташа говорила утром, но Алешандра забыла.
— Шла Шана по дороге и сосала печенюшку, — бормочет Алешандра. Ей сейчас кажется, что если она вспомнит правильное слово, ей удастся раз и навсегда усмирить проклятые руки. И она повторяет и повторяет осточертевшую скороговорку.
— Шла Шана по дороге и сосала печенюшку. Печенюшку. Шана сосала печенюшку. Шла Шана и сосала…
Внезапно в сознании всплывает странное слово “сушка”. Алешандра пробует его на вкус и от облегчения открывает глаза. Она вспомнила. Шла Шана по дороге и сосала сушку!
В ту же секунду Алешандру волной накрывает стыдный, мутный, но восхитительный оргазм.
Лея Любомирская
Малютка
В полдень Клаудиня начинает скрипеть. Она всегда начинает скрипеть ровно в полдень, и Саломита всякий раз изумляется — откуда у Клаудини это? Ну, хорошо, допустим — биологические часы. Но где это видано, чтобы биологические часы тоже переходили на зимнее время? Клаудиня не дает Саломите как следует сосредоточиться на этой мысли. Клаудиня скрипит на повышенных тонах, как рассерженная дверь. Клаудиня хочет есть.