Когда он приезжает к ней в Пуболь, Гала не очень-то приветлива. Она никогда не оставляет его ночевать, а если он заявляется с Амандой, дальше гостиной она их не пускает, да и разговор всегда пустой, ни о чем, разве что о делах.
Аманда вспоминает, что как-то раз, прощаясь, Дали помахал жене рукой и сказал: «Возвращайся быстрее, Галушка! Я жду тебя, ты знаешь. Возвращайся ко мне…»
И всю дорогу до Порт-Льигата говорил только о ней, называл ее единственной, несравненной, божественной, ангелом, Мадонной, Градивой и так далее. Аманда даже обиделась.
Да, Гала была его настоящей половиной или, как определил доктор Румгер, они были однояйцевыми близнецами, поэтому он жил без нее как бы с парализованной душой, и ее утренние звонки, как успокоительная таблетка, снимали раздражение и грусть, ее любимый и родной до боли, заботливый голос не позволял ему слишком расслабляться и стимулировал к работе.
Современники видели в ней сволочную и алчную, беспринципную и аморальную бабу, но Дали знал ее лучше, знал, что в глубине души она наполнена самоуничижительными комплексами вины и раскаяния, несмотря на внешнее проявление вышеуказанных черт. И надо отдать ей должное, она, как никто другой, понимала душу Дали, душу великого человека и гениального художника, она знала всю ее сложнейшую партитуру, тонкую и высокоорганизованную, с тончайшими нюансами настроения, также закомплексованную его душу, ранимую и раненную еще в детстве. Для нее он был и оставался душевнобольным ребенком, которого нельзя излечить здравым смыслом и общепринятыми законами человеческого общежития. Она понимала, что его фантазии, выдумки, совершенно несуразные с точки зрения обычного человека, для него являются самой настоящей реальностью и только в ней он мог гармонично существовать, и она никогда даже и не пыталась вывести его из этого состояния. Она была гениальной женой и очень умной женщиной. Этого не отнять. Прочтем, к примеру, такой отрывочек из «Дневника одного гения»:
«…Мне вдруг послышался голос Веласкеса, и кисть его, пролетая мимо, сказала: “Что с тобой малыш, ты не поранился?” …а живопись, живокисть живописала… Какая же сила у этого Веласкеса! Триста лет спустя он кажется единственным великим художником в истории. И тогда Гала, с горделивой скромностью, с которой лишь ее народ способен чествовать победившего героя, проговорила:
— Конечно, но ведь и ты ему здорово помог!
Я посмотрел на нее, хоть после всего этого мне вовсе не надо было смотреть на нее, чтобы знать, что со своей шевелюрой и моими усами, после пушистого орешка, космической обезьяны и плетеной корзинки с черникой она больше всего похожа на Майский ливень Веласкеса, с которым бы я мог заниматься любовью.
Живопись — это любимый образ, который входит в тебя через глаза и вытекает с кончика кисти, — и то же самое любовь!»
Да, лучше не скажешь. «Живопись, живокисть…» Эти слова из стихотворения, сочиненного под впечатлением от Перпиньянского вокзала, казавшегося ему центром мироздания:
«Живонаписал» своей волшебной «живокистью» Сальвадор Дали за свою жизнь чрезвычайно много, а «квантом действия» была для него именно Гала, она была мотором и крыльями парящего в свободном полете самолета, и ответственность за безопасность постоянно пикирующего в неизведанное и стремящегося в космическую высь самолета ей приходилось брать на себя, и она не боялась отвечать за их общую свободу.
Летом супруги живут в разных домах, а зимой — все в том же номере нью-йоркского отеля «Сент-Режи», где Дали пишет, если здоровье и капризы не слишком затрудняют ему это. А Гала любит бывать в Америке, потому что здесь живет несравненный Джеф, и ей проще с ним встречаться, несмотря на то, что у него здесь жена и ребенок.
А Дали вслед за стереоскопией увлекся и голографией. На своей очередной персональной выставке в галерее Нодлера в Нью-Йорке он впервые показал в 1973 году свои голограммы. Дали никогда не отставал от научных открытий, и эксперименты Нобелевского лауреата Габора настолько его заинтересовали, что он привлек и самого ученого для своих творческих экспериментов.