Однако основной секрет художественной впечатляемости даже не в этом. Наших писателей интересует более всего человек настоящего. Усилия постичь науку будущего, сегодня объяснить все то, чем завтра будет отличаться от теперешней жизни, — над этими усилиями они даже посмеиваются, как иронизируют Леонов — над случайно открытым кокилъоном, а Шефнер — над бесчисленными автоматами ГОНОРАРУСами, ПУМАми и т. д.
Фантастическая необычность ситуации есть исходный пункт, данность сюжета, которую надо и принять как данность, не ломая голову над тем, возможна ли она. Писатели словно говорят: мы обращаемся к читателю, который привык уже к «невероятным», «неисповедимым» путям современной науки, мы постараемся невозможное представить как всего только необычное, новое, и этого с нас хватит как с фантастов, не требуйте большего. Но вот как будут вести себя люди — такие, как сегодня, только более рельефно обрисованные в своих человеческих качествах, — вот этого нравственно-психологического анализа вы с нас требуйте, вот этот психологический эксперимент мы хотим провести как можно более убедительно, реалистично.
В конце концов и леоновское «сюжетно обоснованное… «чудо» — лишь видимость чуда, потому что ее действующие лица — Мак-Кинли и Шамуэй, Боулдер и конгрессмены и т. д. — не столько из будущего пришли к нам, сколько, напротив, хотят из сегодня перешагнуть в завтра. История с «аквалидом» у Шефнера и «прием информации мозга», а также чуть ли не «уничтожение пространства» у Тендрякова — все это рамка для картины, представляющей тенденции современного человеческого духа, его нравственные заботы, его творческие муки, его гуманистические идеалы.
Но если это так, то зачем же фантастическая форма?