— Всем, — вирус с тонким голосом тихо стукнул по столу. — Весть о Царе будоражит головы. Даже трустопшенники повылазили из-под кроватей и топчутся на площадях, хитрюги, мило улыбаются и молчат, покачивая головой. Но что у них в голове, какую хитрость они могут замыслить?
— Вы не поможете Ходоку, — произнесла Феня, — правильно?
— Правильно, — продолжил вирус тонким голосом. — Поддержим приход Царя через революцию, через протесты и акции, через горящие покрышки и разграбленные магазины, через слезы детей. Но через покаяние, да еще всенародное никогда.
— Правильно, — заволновался крепкий вирус. — Царь пострадал от революции, а мы рожденные революцией. Правда, научно-технической, но это неважно. Мы не можем его принять.
— Я могу, — сказала Мотя.
— И я, добавила Феня. — Мы рождены не революцией, а российским программистом. К сожалению, не знаем ни фамилии, ни имени.
— И еще, — Мотя встала и, тыча вытянутым указательным пальцем в сторону стола, затараторила. — Мы были в библиотеке и изучили труды Солоневича! Вот так!
— Когда вы успели??? — все трое ахнули одновременно.
— Я на трамвае поехала у скряг в библиотеку, а затем скинула информацию Моте, — Феня показала в сторону стола фигу.
— Вот, видели? Что, съели?
— Феня! — Ходок опустил ее руку. — Веди себя прилично.
— Изучили труды Ивана Лукьяновича, — Шепелявый заговорил не спеша, подперев голову левой рукой. — Вот уж не думал. Я ведь тоже читал его перед совещанием. Гигантская проделана работа. Написано толково. Народная монархия, — Шепелявый задумчиво поглаживал подбородок. Народная. В этом что-то есть. Я бы сказал…
— Прекратите, — оборвал его Крепыш. — Вы не у себя на кухне.
— Вы не читали, — обиделся Шепелявый. — Так и молчите.
— А вам необходимо определиться, — раздраженно заявил Крепыш, — где ваше место? За столом или в зале?
— Хорошо. Хорошо. Умолкаю.
— Необходимо закрыть библиотеки, — запищал тонкий голос. — Эти пыльные хранилища знаний таят в себе скрытую угрозу.
— И влекут к себе всякого рода контрреволюционеров, — добавил Крепыш.
— Как это сделать? Открыто нельзя. Профсоюз почтовых работников обвинит нас в покушении на свободу слова, — Шепелявый говорил спокойно.
— Много разных способов. — И все же, вирус с тонким голосом хлопнул по столу. — Я настаиваю на закрытии. Кто мог подумать, что заинтересуются книгами. Непредсказуемая молодежь. Закрыть навсегда.
— Согласен, — буркнул Бас.
Сзади к столу подошел Вирус в костюме и что-то нашептал Шепелявому. Тот кивнул и обратился к Ходоку:
— Скажите, пожалуйста, уважаемый Ходок, где вы сняли копию с декларации? На какой планете? Она у вас с собой?
Ходок замычал. Он не привык обманывать и не знал, что ответить.
— Я сняла копию, — подняла руку Феня, — и надежно спрятала. — Она встала. — Разрешите откланяться, мы уезжаем.
— Сядь на место, — прогремел Бас. — Он встал и оперся кулаками в стол. — Мы удаляемся на совещание. После совещания откроем судебный процесс.
Все встали из-за стола и скрылись за маленькой дверью.
— Соблюдаем тишину, — произнес вирус в темном костюме и приложил указательный палец ко рту.
Совещание длилось недолго. Раздался голос:
— Встать. Суд идет.
Все встали. Облаченные в судейские мантии, в зал вошли три судьи. Взглянув на них, Феня произнесла:
— А судьи кто?
— Прошу садиться, — объявил Крепыш. Он занял место посередине стола. Справа — Писклявый, слева — Шепелявый.
Из принесенной с собой папки Писклявый достал лист бумаги, встал и, не поднимая глаз от бумаги, зачитал:
— Слушается дело по обвинению Феклы и Матрены в подстрекательстве к беспорядкам на планете Трустапшенников и остальных планетах созвездия. А также в имперских замашках и беззаветной любви к русскому народу.
Писклявый сел. Крепыш с места спросил, признают ли себя виновными Феня и Мотя.
— По первому пункту нет, — заявила Мотя, — по второму — да.
— То же самое, — сказала Феня.
— Зря отказываетесь по первому пункту обвинения, — прошепелявил судья. — У нас есть свидетели.
— Хорошо, — Крепыш сплел пальцы рук перед собой. — Откажитесь от России в целом и от Царя в частности. Дело будет закрыто, и я объявлю перекур.
— Мы не курим, — Мотя встала и похлопала себя по карманам. — Отказались от папирос, от России — никогда.
— Это всё? — спросил Крепыш.
— Всё.
— Всё.
— Вы заслуживаете самого строгого приговора, — Крепыш был зол. — Шесть, он поднял руку.
— Пять, — поднял правую руку Писклявый.
— Один, — объявил Шепелявый.
— Итого, — Крепыш встал, — объявляю окончательный приговор. Феня и Мотя приговариваются к высшей мере наказания: по четыре года расстрела каждой. Приговор приводить в исполнение еженедельно. Привирусно, чтобы от стыда сгорели.
— Четыре года за любовь, — Мотя встала со своего места. Неслыханно много.
— Была бы моя воля, — Писклявый ехидно улыбался, — сидели бы вы четыре года в унитазе и оттуда попы всем вытирали.
— Расстрел так расстрел, — Феня наклонилась к Ходоку и что-то прошептала.
— Извините, — а что же нам делать? — спросил Ходок.
— Домой, — Писклявый заулыбался, — домой езжайте. Про Царя забудьте. Привет старославянскому алфавиту. Одну дрезину нам оставьте. Пожалуйста.