Ага! Значит, ни Кадета, ни записей они не нашли? Уже хорошо. Леший говорил, что Кадет был жив. На этой стороне был жив. Леший его проводил. Это кто же с ним остался? Бородач, Финн и девчёнка? Это надёжные, тёртые мужики. Они знают цену тому, что несут. И гарантированно ни в одной из обойм подковерных партий не состоят. Только бы дошли!
— Никто не выжил. Ничего я не смог. Пристрелите же меня! Чего мучаете! Мля! Больно-то как! Всё пропало! Всех я потерял! И записи погибли! Доктор! Сделайте что-нибудь или пристрелите!
Вот такую истерику я закатил. Хотя, она была искренней. Мне и правда, так больно, что жить не хочется. Тем более, что всё от меня зависящее я сделал. Больше ничем помочь я не могу.
Если Кадет дойдёт, если Парфирыч окажется тем, кого я в нём увидел, если Берия поверит, если сумеет… Слишком много «если». Но, от меня больше ничего не зависело. Я больше никак ни на что не мог повлиять. Можно и помереть со спокойной душой.
— Доктор, какие шансы? — Услышал я вопрос Паромонева.
— Никаких. Любая из его травм могла его прикончить. Большая кровопотеря, начавшаяся гангрена старых ранений — он уже был ранен и не один раз. А с медикаментами сами знаете, какое положение. Я не знаю, чем тут помочь.
— Сделайте, что возможно. Он должен ответить мне. За всё, что натворил.
— Да пошли вы нах! — прохрипел я. Мне было глубоко плевать на них. Вдруг всё показалось таким мелким, незначительным, несерьёзным до смешного. Какая мне разница? Какое мне дело до какого-то Паромонева с его «предъявами»? Я уже не в его власти, я — одной ногой не в этом мире. Я почти в ВЕЧНОСТИ. Единственное, что удерживало от падения в вечное НИЧТО — БОЛЬ. Боль такая, что я взвыл:
— Господи! Избавь меня от страдания! Дай избавления! Дай умереть!