Лэнг точно знал, как он будет вести защиту Ларри. Требовать отвода доказательств обвинения было бы бессмысленно и вредно. Нужно не позволить их доказать. И совершенно ясно, что начать нужно будет с любителя птичек.
На скамьях капеллы Санта-Мария дель Приорато могло поместиться около сотни человек. Через арочную дверь небольшими группами и поодиночке входили люди в черных сутанах, извещавших об их причастности к расположенной по соседству доминиканской церкви. Древние каменные стены капеллы были украшены не изображениями святых, а щитами с гербами европейских королевских родов и эмблемами современных принцев международной торговли. Здесь не было обычных для католических церквей широких витражных окон — немногочисленные окошки этого здания были очень узки и расположены высоко под потолком, как будто архитектор желал преградить доступ сюда не только людям, но и свету. Любому, кто взглянул бы на капеллу изнутри, стало бы ясно, что ее можно очень быстро превратить в неприступную крепость. Сквозь растворенную дверь открывался знаменитый вид на Ватикан. Поблизости от капеллы, в розовом саду, возвышались обелиски и другие памятники военным победам, среди которых находилась могила Пиранези, человека, считающегося основоположником архитектурного рисунка с тщательнейшей проработкой деталей и перестроившего в восемнадцатом веке эту церковь, заложенную более тысячи лет назад.
Когда вошел последний из ожидавшихся, двери на хорошо смазанных петлях бесшумно закрылись. Сверху лился неяркий свет, смягчавший старинный камень и заполнявший углы тенями. Общий разговор разбился на отдельные негромкие беседы и вовсе затих, когда по центральному проходу к роскошному мраморному алтарю проследовала одинокая фигура. Вероятно, особенности освещения в сочетании с длинной, достающей до пола мантией создавали впечатление, будто человек не идет, а движется, несомый каким-то течением.
Перед самым алтарем человек обернулся и откинул капюшон. Свет заиграл на пышных седых волосах, отражаясь от них, словно нимб. Он обвел взглядом помещение с видом человека, который сам еще не знает, что ему сказать, и заговорил по-итальянски:
— Братья, добро пожаловать. Благодарю вас за то, что вы повиновались моему призыву, невзирая даже на то, что вас только что оповестили.
Ответом ему послужил невнятный шорох, с каким люди устраивались на сиденьях, ожидая сути сообщения.
— Сегодня мы столкнулись с опасностью, равной которой не видели с тех пор, как турецкие войска четыреста лет назад осадили Вену. Она содержится в еретических документах, которые клевещут на благословенного святого Петра, краеугольный камень нашей церкви, подвергают его поношению, и оскорблениям, и насмешкам, и отрицают святость Петра и всех последующих пап как предводителей истинной веры.
Собрание гневно зашумело:
— Нет!
— Мы этого не допустим!
— Я вкратце опишу суть этой клеветы, — продолжал оратор. — Но сначала позвольте мне напомнить вам о самой природе нашего ордена. Большинство наших братьев, свыше девяноста пяти процентов, воспринимают свою принадлежность к ордену как высокую честь, налагающую на них тем не менее одно лишь обязательство щедрого пожертвования. Они не имеют никакого представления о том, чем мы занимаемся, не обладают силой воли для того, чтобы самим принять участие в этих делах. Однако без них мы не имели бы средств, которые позволяют нам существовать как ордену. Я упомянул об этом потому, что менее чем через две недели состоится ежегодное собрание всех членов ордена. Банкиры, биржевые маклеры, торговцы соберутся здесь ради общения и тех удовольствий, которые дает им принадлежность к ордену. Ни при каких условиях мы не должны допустить, чтобы упомянутая мною опасность сохранилась до того времени. Ее дальнейшее существование и те меры, которые нам придется предпринять против нее, могут означать конец не только нашего ордена, но и самого существования Христовой церкви в том виде, в каком мы ее знаем.
Он помолчал секунды две, чтобы сказанное им улеглось в сознании слушателей, а потом продолжил:
— Как вы знаете, почти две тысячи лет назад отцы церкви собрались в Никее, чтобы утвердить единство веры и, в частности, текст, который мы с тех пор называем Новым Заветом. Все тексты, не получившие одобрения собора, было приказано уничтожить как еретические. До самого последнего времени я считал, что все немногочисленные сохранившиеся экземпляры хранятся в самых секретных архивах Ватикана и доступны лишь самым доверенным из церковных ученых. Оказалось, что это не так — один из них оказался у мирян.