Обернувшись, я заметил огромный дворец, основание которого покоилось на облаках. Он был сложен из мрамора и имел треугольную форму. Здание венчала золоченая сфера. Опоясывали его, одна над другой, четыре колоннады. Первая была белой, вторая черной, третья зеленой и последняя ярко-красной. Восхитившись искусством построивших его бессмертных мастеров, я решил вернуться к алтарю, факелу и птице, желая изучить их внимательнее. Но они исчезли, и, пока я озирался, ища их взглядом, отворились двери дворца. Из них выступил почтенный старец, облаченный в ризы, подобные моим, с золотым солнцем, блистающим на груди. В правой руке он держал зеленую ветвь, а в левой кадильницу. Деревянная цепь висела на его груди, а убеленную сединами главу венчала остроконечная тиара, подобная той, что была у Зороастра. Он приблизился ко мне с благожелательной улыбкой на устах. "Почитай Бога, — сказал он по-персидски. — Именно Он поддерживал тебя в испытаниях, сопровождая духом Своим. Но, сын мой, ты упустил свою удачу. Ты мог бы сразу завладеть птицей, факелом и алтарем. И стал бы всеми тремя сразу. А теперь, чтобы достичь самого потаенного места во Дворце возвышенных знаний, тебе придется пройти по всем его закоулкам. Идем. Ибо надобно сперва представить тебя моим братьям". Он взял меня за руку и отвел в просторный чертог.
Глаза непосвященного не способны объять ни формы его, ни великолепие убранства. Триста шестьдесят колонн опоясывали зал. Красно-бело-сине-черный крест висел в вышине, крепясь к кольцу в своде…»
Невзгоды были для него совсем не тем, чем являются жизненные испытания для обычных людей, но путем посвящения. Руководивший им суровый гений закалил его, лишив естественных благ — родительской заботы, женского тепла и очага. Перенесенные в юности надругательства укрепили против упоения плотью и сексуального беспокойства, отнимающих энергию у человеческих существ всех возрастов. Когда Себастьян еще хрупким юношей прибыл в Европу, его поддержал лишь один-единственный человек, перенеся на него свою нерастраченную отцовскую любовь, — Соломон Бриджмен. С тех пор все, кто предлагал ему дружбу, были, как правило, клиенты, завороженные его талантами и тайной.
Своими удачами он был обязан живости собственного ума и собственным ошибкам, увлечениям и тщеславию, даже собственной вульгарности.
Теперь он знал: он масон, стоящий над масонством. Он очистил и возвысил себя. Он понял, что такое красная ртуть: суть сути.
У тайны не было имени. Как и у него самого.
43. СТРАННЫЙ СОБРАТ ИЗ ЛОЖИ «НАДЕЖДА» ДЖУЗЕППЕ БАЛЬЗАМО
— Не могу сказать, отец, что эта идея неожиданна для меня, поскольку вы, похоже, готовили меня к ней уже давно. Но согласитесь, она довольно дерзка.
И Александр рассмеялся.
— Всякого, кто мыслит незаурядно, считают дерзким, — заметил Себастьян. — Никто в Париже не потребует от вас говорить по-русски. Так что не насилуйте ваш талант, и все пройдет гладко. Помните только, что маркиза д'Юрфе женщина остроумная.
— Кого мы посвятим в тайну?
— А зачем посвящать в нее кого бы то ни было? Какая им от этого выгода? И какая выгода нам? Вы же сами знаете, у меня нет привычки болтать обо всем, что сказано и сделано, подобно привратницам.
Александр кивнул.
Себастьян дождался его возвращения. Казалось, что приключение позабавило и даже удивило лжеграфа де Сен-Жермена. Облачившись в домашний халат, он уселся напротив отца в глубоком кресле с «ушами». Закурил сигару.
— Даже голова кружится, — сказал Александр, выпустив первый клуб дыма. — Маркиза и двое-трое ее гостей, которых вы наверняка знаете, заметили всего лишь, что я неплохо выгляжу. Как и на том ужине у Петра Третьего, никто ничего не заподозрил. Поскольку я не раз слышал ваши речи, то изрек два-три парадокса насчет рабских представлений людей о счастье, о нелепости моды и о том, что выдумка имеет гораздо больше власти над людскими умами, нежели подлинная наука. Меня слушали так, будто я великий жрец невесть какой религии, вещающий по Божьему наитию.
Александр расхохотался.
— У меня возникло ощущение, что я существую не больше, чем вы.
— Вы проницательны. Я и в самом деле не существую.
— Как это надо понимать? — спросил Александр, снимая и кладя на стол два крупных перстня — удивительный алмаз и звездчатый сапфир, предоставленные ему отцом.
— Я набор образов и легенд. В обществе граф де Сен-Жермен реален не больше, чем в действительности. Никого не заботит, что я ем, каких женщин любил, случается ли мне страдать от бессонницы или ревматизма.
Себастьян вздохнул и улыбнулся.
— Вы и сами узнаете это однажды, если уже не узнали: даже два живущих вместе существа воспринимают лишь некоторую часть друг друга. Так что же говорить о людях, которые видят вас всего раз-два в год, украшенным вашими лучшими побрякушками и изящной речью! Вы для них не больше чем движущаяся картинка.
— Это внушает вам горечь?