Читаем Сердце на ладони полностью

— Ну и пусть! А я люблю! Люблю так, как ты, циник несчастный, не полюбишь никогда. И мне хорошо от моей любви. А ты не трогай ее! Не трогай! — Ей было так «хорошо», что ее глаза наполнились слезами.

Славику стало стыдно. Идиот. Вздумал издеваться — над кем? Никогда еще он не просил у сестры прощения. А тут пробормотал:

— Я не хотел тебя обидеть. Прости.

Это растрогало Валентину Андреевну. Признание дочери, трагедия ее неразделенной любви, неожиданная чуткость сына — как все это отозвалось в материнском сердце! Одновременно и болью, и радостью. Замечая, как за последнее время Славик повзрослел, посерьезнел, Валентина Андреевна радовалась и следила за тем, чтобы кто-нибудь невзначай не обидел его напоминанием о прошлом, оберегала от душевной травмы.

Чтобы закрепить мир, решила объединить детей общим приятным делом.

— Славик, в лепешку расшибись, а найди хорошую елку. Что за пренебрежение к Новому году? Доставьте удовольствие мне, если себе не хотите. Ира, сходишь в магазин, купишь игрушек. Чтоб к вечеру у нас стояла самая лучшая елка. Будут гости.

Славик обрадовался, что нашелся повод пошататься по городу, чем-то занять себя. Только бы забыть о вчерашнем. Если б можно было забыть! А что, собственно говоря, случилось? Ничего. Его ведь не выгнали. Он может работать. Нет, черта с два! Как вернуться, если не пошел сегодня?

Он хотел заставить себя на все махнуть рукой с циничным равнодушием человека, свободного от условностей. Таким он стремился когда-то быть. Но теперь это не получалось. Произошло что-то непонятное. Если бы раньше ему сказали, что ему будет тяжело расстаться с бригадой, он, наверное, беспечно рассмеялся бы. А сейчас, когда он прижился, даже с Ходасом, кажется, поладил, приобрел профессию и полюбил ее… Да, было тяжело, больно, обидно. И он не стыдился этих «банальных» чувств. Остаться на заводе? Но ведь надо идти в другой цех, опять учеником, опять начинать все сначала. Могут даже поставить разнорабочим — разгружать уголь или вывозить из цеха стружку, как девчата, которые только вчера пришли на завод из деревни.

Правда, теперь он не думал об этих девушках с пренебрежением. Какую бы черную работу ни делал человек, Славик не взирал на него теперь с высоты своей исключительности. Какая там, к лешему, исключительность! Тоже нашелся сверхчеловек! Он скептически улыбался, вспоминая недавние мысли о своих талантах, избранности, вспоминая игру в разочарованность, неудовлетворенность. Нет, теперь ему хочется одного — быть обыкновенным: обыкновенным слесарем-сборщиком, таким, как Костя, как хитрец и насмешник Вареник, как Лопатин, как Тарас, даже как Ходас. Как все они вместе и каждый порознь, со всем тем хорошим, что в них есть, и со всеми их недостаткамии, слабостями. И владеть обыкновенным счастьем — Машиной, любовью. Больше ничего ему не надо.

Славик остановился посреди широкой и пустой площади. В дальнем конце ее у ограды парка продавали елки. Углубившись в размышления, он совсем забыл, зачем пришел сюда. Увидел елки, вспомнил и почувствовал, что ничто его не занимает: ни елка, ни Новый год.

А может, пойти к ребятам? И честно рассказать им все. И попросить прощения у Нинки. Он почувствовал уважение к девушке, которая, «по ночам ревет в подушку», но никому — ни слова. Но ведь стыдно, позорно. Да и как скажешь: прости, что я тебя не люблю? Конечно, он пошляк и действительно не имеет права быть в такой бригаде.

Если б можно было увидеться с Машей! Почему-то казалось, что только она могла бы его понять. Но он сознавал, что теперь у него и вовсе не хватит решимости пойти к ней.

— Что ты привезла палки какие-то вместо елок? — накинулся Славик на молодую краснощекую женщину, которая в тулупе, в валенках сидела на груде крестовин и со вкусом ела свежую булку. — Думаешь, городские — дураки, любую дрянь слопают? Или им, может, денег некуда девать?

— А ты бы дольше спал, может, тебе сама Снегурочка елку бы принесла, — незлобиво огрызнулась она. — Елки как елки. Кто ж это станет хороший ельник рубить? У тебя елка два дня постояла, да на помойку. А из хорошей елочки какое дерево вырастет!

Ее мудрая рассудительность, добродушие и здоровый аппетит как-то удивительно успокоили Славика, даже развеселили, настроили на праздничный лад. Он быстро выбрал елку, рассчитался. Женщина дала еще добрый совет:

— Веток прихвати. Подвяжешь, будет елочка что кукла.

Славик нес елку и старался прогнать прочь грустные мысли. Оставить все заботы старому году! О, если б можно было войти в новый год совсем новым, без всякого прошлого!

Кто-то ухватился сзади за елку, потянул. Пошутить хотят. Он собрался было понатужиться, чтобы потом сразу отпустить. — пускай грохнется, дурак. Но сзади раздался девичий смех. Славик быстро обернулся. Ему улыбалась Маша. Держала в руке маленькую пушистую елочку и улыбалась. Красная, как жар, перчатка ее горела в темной зелени. Искрилась заиндевевшая мальчишеская шапка.

— С наступающим, Славик!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Чудодей
Чудодей

В романе в хронологической последовательности изложена непростая история жизни, история становления характера и идейно-политического мировоззрения главного героя Станислауса Бюднера, образ которого имеет выразительное автобиографическое звучание.В первом томе, события которого разворачиваются в период с 1909 по 1943 г., автор знакомит читателя с главным героем, сыном безземельного крестьянина Станислаусом Бюднером, которого земляки за его удивительный дар наблюдательности называли чудодеем. Биография Станислауса типична для обычного немца тех лет. В поисках смысла жизни он сменяет много профессий, принимает участие в войне, но социальные и политические лозунги фашистской Германии приводят его к разочарованию в ценностях, которые ему пытается навязать государство. В 1943 г. он дезертирует из фашистской армии и скрывается в одном из греческих монастырей.Во втором томе романа жизни героя прослеживается с 1946 по 1949 г., когда Станислаус старается найти свое место в мире тех социальных, экономических и политических изменений, которые переживала Германия в первые послевоенные годы. Постепенно герой склоняется к ценностям социалистической идеологии, сближается с рабочим классом, параллельно подвергает испытанию свои силы в литературе.В третьем томе, события которого охватывают первую половину 50-х годов, Станислаус обрисован как зрелый писатель, обогащенный непростым опытом жизни и признанный у себя на родине.Приведенный здесь перевод первого тома публиковался по частям в сборниках Е. Вильмонт из серии «Былое и дуры».

Екатерина Николаевна Вильмонт , Эрвин Штриттматтер

Проза / Классическая проза