Орки, видевшие, как погибли их товарищи, обезумели от гнева, и если раньше израненного паренька считали лёгкой добычей и больше издевались, чем хотели убить, теперь же каждый счёл бы за честь выпустить волчонку кишки. Орки не только рубили, но и лезли с кулаками, лишь бы смять, раздавить тщедушную душонку. Раз за разом они наваливались и столько же раз откатывались, оставляя убитых и покалеченных. Стремительная сабля не знала промаха, била сильно из любых позиций, казалось, рука, державшая её, могла по велению хозяина удлиняться и изгибаться подобно змее. Орки били стремительно и все разом, но злосчастный щит всегда успевал встать на пути оружия, дубины соскальзывали, секиры отскакивали, сабли тупились. В небывалых пируэтах щит отбивал все атаки и сам успевал разить врага острым ребром, переломанные носы и шеи сливались в симфонию хрустящих костей. Нечеловеческая прыткость заставляла многих орков обходить юношу стороной, а точность, с которой он разил врага и защищался сам, не укладывалась ни в какие рамки.
Кастер чувствовал себя легко и раскованно, подобно старому актёру, всю жизнь проведшему на сцене и забывшему, что такое волнение перед публикой. Он прекрасно понимал, что произошедшие в нём изменения не естественны. Ну, разве умел он раньше так управляться с саблей? Ну, разве двигался так быстро и обладал ли такой реакцией? Даже не реакцией, а даром предвидения. Все намерения орков ведомы ему, полёт чужого оружия контролируем и жизнь врага в его власти привычного.
В голове не осталось места посторонним мыслям, бой поглотил всё существо юноши, каждое действие, каждый вдох служили лишь одной цели – убийство врага. Мастер всегда делает свою работу хорошо, любая возникающая проблема в любимом ремесле – решается на раз, ибо мысль всегда занята одним делом. Пока он работает, для него нет семьи, нет родни и непомерно больших налогов, есть лишь дело. Кастер никогда не считал себя мастером в чём-либо, но сейчас он будто влез в чужую, удобную шкуру, прошедшую в прошлом через десятки битв и сотни драк, и весь накопленный ей опыт оказался во власти деревенского юноши. Он пользовался этим опытом, позволял чужой шкуре управлять собой и наслаждался её могуществом.
Скорее всего, в бою один на один с профессиональным бойцом победить бы и не удалось, но здесь, в сердце битвы, каждый мешает другому двигаться и разить, хочет всё сделать сам, лезет вперёд. Несогласованность врага играла на руку, орки валились штабелями под смертоносными ударами сабли и щита. Кастер почти не защищался, лишь вращался юлой, успевая везде и видя всё.
Взмах. Кончик лезвия вспарывает горло, движется дальше, перерубает переносицу, опускается, на половину входит в живот и в неразличимом для глаза движении выныривает наружу. А следом щит отражает удар секиры, ребром ломает кадык, кованым центром впивается в грудь. Одно движение – шестеро поверженных.
Опыт сотен битв учит не только изощрённому владению оружием, но делает оружием само тело. В воцарившейся сумятице, орки промахивались по юркому мальчишке и рубили своих. Вокруг воина-одиночки набралась целая гора из трупов, раненные расползались от неё целыми дюжинами, а новые орки уже побаивались лезть на рожон, одному из двадцати удавалось дотянуться до паренька и зацепить оружием, после чего такой боец неизбежно погибал под ударом, не знающей промахов, сабли. Никому не хотелось быть среди таких «счастливцев», в бой лезли только самые матёрые и неустрашимые орки, ветераны пограничных войн и агрессивные юнцы, ещё не ломавшие всерьёз носы. Иногда, из прущей вперёд толпы орков, выныривали громадные берсерки, вожди берегли их для особых случаев: для прорывов ослабленных частей противника, для оттеснения наступающего врага, для поддержки боевого духа ордынцев.
Огромные орки, с горящими злобой глазами, с самыми тяжёлыми секирами и лёгкими доспехами, опоённые грибной похлёбкой, в простонародье названной Шайтан-бухлом, вносили поистине великое опустошение в рядах врага, а простые воины, видя отвагу и лихость берсерков, воодушевлялись и начинали воевать под стать.
Но в противостоянии с воином-одиночкой элита орды лишь ухудшала положение дел. Огромные, перевитые мышцами, не знающие страха и пощады, берсерки точно так же как и все остальные умирали на глазах простых воинов, после чего желающих встретить смерть на клинке юноши убавлялось.
Перед глазами Кастера стелился идеально белый свет. Свет уверенности и праведности совершаемых убийств, он будто выполнял чужую волю, даже не выполнял, а лишь служил её инструментом. Руки рубили, а он наблюдал, ноги двигались, а он наблюдал. Не мешали ни трупы, ни превратившаяся в кровавое болото земля под сапогами, ни щит, готовый вот-вот развалиться от пережитых столкновений, ни иззубрившаяся и затупившаяся сабля с отломившимся кончиком и куском гарды.