В два сорок пять он зажал волю в кулак и сунулся в кабинет Сюзанн Холдинг. Головой-астероидом она наклонилась к компьютеру, но повернулась, стоило ему сказать: «Тук-тук». Волосатый покров на ее лице-морде непрерывно шевелился, черные глазки разглядывали его с холодным любопытством акулы, изучающей ногу пловца.
– Я отдал Баззу Картейру четвертую форму по корпоративным займам. Девятую форму по индивидуальным ссудам, если не возражаешь, я возьму домой. Дискеты останутся у меня на столе.
– То есть ты хочешь сказать, что отправляешься в самоволку? – Черные вены вздулись на ее лысом черепе, бугорки на морде подрагивали, и Пирсон увидел, что из одного из них выдавливается густая розовая субстанция, похожая на окрашенный кровью крем для бритья.
Он заставил себя улыбнуться.
– Ты меня поймала.
– Ладно, оргию, назначенную на четыре часа, придется провести без тебя.
– Спасибо, Сюз. – Он повернулся.
– Бренд?
Он вновь посмотрел на нее, страх и отвращение слились в яркую вспышку паники, теперь-то он не сомневался, что черные глазки видят его насквозь, и существо, маскирующееся под Сюзанн Холдинг, сейчас скажет ему:
Ринеманн подождет-подождет и отправится по своим делам.
– Да? – спросил он, пытаясь изобразить улыбку.
Она молча смотрела на него, долгим оценивающим взглядом, чудовищная голова над женским телом, затянутым в сексуальный деловой костюм.
– Во второй половине дня ты выглядишь получше. – Черные глазки, такие же, как у забытой под кроватью куклы, не отрывались от него, пасть оставалась открытой, но Пирсон не сомневался в том, что все остальные видели Сюзанн Холдинг, улыбающуюся одному из своих подчиненных и всем своим видом выказывающую озабоченность его здоровьем. Не материнскую, конечно, но озабоченность.
– Это точно, – тут он решил подлить энтузиазма. – Простуду как рукой сняло.
– Ну что ж, теперь нам осталось только отучить тебя курить.
– Я постараюсь. – Он выдавил из себя смешок. Из бугра на морде вновь поперла розовая субстанция.
– Тогда у тебя автоматически увеличится сумма страховки, знаешь ли, – пояснило чудовище. В этот момент с едва слышным хлопком вскрылось еще одно из вздутий и начало сочиться розовой гадостью.
– Я знаю. Подумаю, Сюзанн. Честное слово.
– Обязательно подумай, – ответила бэтменша и вновь повернулась к компьютеру.
Парсон остолбенел от свалившегося на него счастья: он пережил этот разговор.
К тому времени, когда Парсон вышел из банка, дождь лил как из ведра, но перекурщики все равно высыпали на площадь и, сбившись в кучку, занимались привычным делом. Мисс Красная Юбка и уборщик, которому нравилось носить бейсболку козырьком назад, укрылись под развернутым номером «Бостон глоуб». Места не хватало, с боков их заливал дождь, но Пирсон все равно позавидовал уборщику. Маленькая мисс Красная Юбка душилась «Джорджо», он несколько раз улавливал этот аромат в кабине лифта, а при движениях так приятно шуршала колготками, если задевала одной ногой о другую.
Дьюк Ринеманн стоял за углом, под навесом цветочного магазина, ссутулившись, с сигаретой в уголке рта. Пирсон нырнул под навес, взглянул на часы и решил, что может еще потерпеть. Однако чуть наклонился вперед, чтобы вдохнуть дымок ринеманновской сигареты. Автоматически, даже не подумав об этом.
– Мой босс – одна из них, – сообщил он Ринеманну. – Если, конечно, Дуглас Кифер не из тех монстров, которые любят переодеваться.
Ринеманн криво усмехнулся, но промолчал.
– Вы говорили, что в банке еще три бэтмена. Кто остальные?
– Дональд Файн. Вы его, наверное, не знаете. Он из отдела ценных бумаг. И Карл Гросбек.
– Карл… Председатель совета директоров? Боже!
– Я же вам говорил. Эти ребята рвутся в коридоры власти… Эй, такси!
Он выскочил из-под навеса, замахал рукой, останавливая бордово-белый автомобиль. Водитель резко свернул к тротуару, окатив его водой. Ринеманн шустро отпрыгнул, а Пирсону плескануло и на туфли, и на брючины. Впрочем, он этого и не заметил, потому что занимало его совсем другое. Он открыл дверцу, Ринеманн нырнул на заднее сиденье. Пирсон последовал за ним, захлопнул за собой дверцу.
– Паб «Галлахер», – сказал Ринеманн. – Напротив…
– Я знаю, где находится паб «Галлахер», – прервал его водитель, – но мы не сдвинемся с места, пока вы не выбросите раковую палочку, друг мой, – и он постучал пальцем по табличке поверх таксометра: «В САЛОНЕ КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО».
Мужчины переглянулись. Ринеманн пожал плечами, где-то с 1990 года этот знак стал ритуальным для племени перекурщиков. А затем, без единого слова, опустил стекло и выбросил выкуренную на четверть сигарету в проливной дождь.