С другой стороны, сама интеллигенция чрезмерно разрослась, по переписи 1979 г. она составила 19 % населения. Но научные, культурные, образовательные учреждения жили за счет государственных дотаций. Которые, соответственно, приходилось распределять среди такой массы учреждений и их сотрудников. И интеллигенция вела полунищенское существование, со старублевыми окладами. Подрабатывала во внеурочное время грузчиками, чернорабочими, в отпуск отправлялась на стройки. Ютилась по общежитиям, до старости дожидаясь квартир. И росло число “неудачников”, скептиков. Возможность улучшить свое положение открывалась на партийной работе, в управленческих структурах. К раздуванию этих структур стремилась и бюрократия, каждый начальник силился увеличить подведомственные ему штаты, а тем самым повысить и свой “вес”. И число аппаратчиков, управленцев всех уровней также чрезмерно разрасталось, их доля достигла 6 % всего населения [94].
Зато сельское хозяйство после “хрущевшины” так и пребывало полуразрушенным. В деревне оставались старики, из молодежи самые толковые и энергичные стремились перебраться в города. Уходили учиться или служить в армию и обратно не приезжали. А возвращались такие, кто не мог нигде найти себе применения. Или не хотел. Жил абы как и спивался к сорока годам. Если в 1939 г. доля крестьян составляла 47 – 48 % советского народа, то к 1979 г. она упала до 15 %. Правда, Брежнев уделял очень большое внимение сельскому хозяйству. Для его развития выделялись значительные средства из бюджета. Но к качественным сдвигам в лучшую сторону это не привело. Просто деревня приучалась жить за счет государственных дотаций. И за счет внешней поддержки – на уборку урожая присылали солдат, студентов, интеллигенцию, срывали рабочих с предприятий (с сохранением окладов). Каждую “страду” на село мобилизовывалось 20 % всех взрослых жителей СССР!
Но разрушение сельского хозяйства и урбанизация вызывали другие побочные явления. Раньше деревня с многодетными семьями являлась своего рода “инкубатором” страны, главным источником прироста населения. Теперь этот источник иссяк. А квартирный вопрос в городах, низкие заработки интеллигенции вели к снижению рождаемости. Впрочем, нет, сваливать все на жизненные условия было бы совсем некорректно. В послевоенные годы они были гораздо хуже, но на тысячу человек населения рождалось 15 – 17 детей в год. Эта цифра упала чуть ли не вдвое. Сказывалась и общая бездуховность. Сказывались потуги “быть современными”, “культурно пожить” самим, женская эмансипация, пьянство. Росло количесво абортов, разводов. Прирост населения обеспечивался в основном за счет народов Средней Азии, Кавказа, Закавказья, где он был в 2-3 раза выше общесоюзного
А при таком положении и приток молодежи в производство неуклонно падал..Хотя в Советском Союзе до сего времени развитие экономики было экстенсивным. Повышение выпуска продукции достигалось в основном за счет строительства новых предприятий. Из-за нехватки кадров этот путь становился невозможным. Даже и на тех предприятиях, которые уже действовали, количество свободных рабочих мест достигло 12 млн. Началось и постепенное, но неуклонное сокращение обрабатываемых земель...
Однако никаких радикальных решений, чтобы предолеть эти проблемы, не принималось. И они продолжали накапливаться, дополнять друг друга, усугубляться. Все руководство страны состояло из деятелей того же поколения, что сам Брежнев. Это были выдвиженцы 1930-х. Они достигли высших постов в Политбюро и правительстве уже в солидном возрасте – и продолжали стареть в обретенных креслах. Поэтому склонности к каким-либо резким поворотам не испытывали. По сути при Брежневе наконец-то исполнились мечты советской номенклатуры. Только теперь она обрела возможность спокойно жить, в полной мере наслаждаясь достигнутой властью, привилегиями и почетом. Смена руководящих деятелей затормозилась. Высшие посты становились пожизненными, а медицинское обеспечение у таких начальников было превосходным, поэтому жили они подолгу. Естественно, старались продвинуть своих детей, внуков. И партийно-государственная верхушка превратилась в почти замкнутую касту, недоступную для проникновения посторонних. Жила в особом мире спецснабжений, спецмагазинов, спецполиклиник, элитных учебных заведений.
Брежневское правление полностью отвечало чаяниям этой верхушки. Было консервативным, предсказуемым, избегало любых встрясок и ломок. Конечно, не обходилось без интриг и “придворной” борьбы. Но и эта борьба отныне протекала тихо, кулуарно. Сперва оттеснили от рычагов управления Подгорного. Потом Брежнев отодвинул и затер Косыгина. Но такие “баталии” даже не выносились на съезды и пленумы, не сопровождались никакими громами и молниями на головы побежденных, перетряхиваниями аппарата. Проигравших просто переводили на менее значимые должности. Или отправляли на пенсии “по состоянию здоровья”, не лишая ни привилегий, ни наград.