— Нет, в детстве мне хотелось стать танцовщицей. Однажды родители взяли меня на «Лебединое озеро», и этот спектакль меня покорил. Я не просто любовалась Одеттой, а танцевала вместе с ней, повторяя мысленно каждое па. Когда Одиллия околдовала Зигфрида, я рыдала так, что, казалось, сердце выпрыгнет из груди. А когда Зигфрид и Одетта снова встретились, я словно воскресла из мертвых. Когда спектакль закончился, все захлопали так, что, казалось, крыша театра рухнет. И я твердо решила, что не только буду танцевать партию Одетты на сцене, но и стану величайшей балериной в мире.
— И что же случилось? Разве вы не были примерной ученицей в балетном училище?
— Нет. В балетное училище я так и не поступила. Я была слишком мала, чтобы понимать, сколько нужно труда для того, чтобы добиться поставленной цели. Мне казалось, что, стоит очень сильно захотеть, — и все получится само собой.
— Почему же мудрые родители не наставили вас на путь истинный?
— По той простой причине, что я никогда никому не говорила о своей мечте. Я слишком дорожила моей великой тайной, чтобы делиться ею с окружающими. Теперь все это кажется смешным. Если бы я хоть намекнула о своем желании, мама с радостью записала бы меня в балетное училище: она всегда готова была прийти мне на помощь. Впрочем, не думаю, чтобы это что-либо изменило: скорее всего, у меня и таланта-то никакого не было. Забавно… Вы — первый человек, которому я об этом рассказываю.
— Польщен. А откуда вы родом, Линдси? Ясно, что не с юга. Во всяком случае, мне так кажется.
— Я родилась в Йоркшире, там и жила все время до тех пор, пока не последовала… — Она чуть было не допустима оплошность, сказав: «…за своим братом Филом в Лондон», но вовремя остановилась и продолжила как ни в чем не бывало: — примеру множества жаждущих перемен девушек из небольших провинциальных городков, которые едут искать счастья в Лондон.
— А из какого провинциального городка приехали вы?
— Из Гэворта.
— А-а… Край сестер Бронте[3]
.— Да, это известно даже школьникам.
— Пожалуй, — согласился он. — Хотя мне, как это ни удивительно, никогда не доводилось там бывать.
— В самом деле? — удивленно спросила она. — Люди приезжают со всех концов света, для того чтобы взглянуть на Гэворт.
— Готов покаяться в своем невежестве. Когда-нибудь восполню этот пробел. Расскажите мне о родителях. Они по-прежнему живут в Гэворте?
— Да. Они не отличаются охотой к перемене мест, и готова побиться об заклад, что будут жить там до конца своих дней. — Что же мне еще о них рассказать? — в замешательстве подумала Линдси. — Они милые, но самые обыкновенные люди. Отец словно сросся со своей изношенной твидовой курткой, которую, сколько я себя помню, мать собирается отдать нищим. Он буквально помешан на автомашинах, возится с ними и в рабочее, и в свободное время. Папа автомеханик в мастерской. Одно время был начальником ремонтного цеха на заводе, пока тот не закрыли. Мне кажется, он многого мог бы добиться в жизни, если бы задался такой целью. Но способностей у него куда больше, чем честолюбия. А мама — очень мягкая и добрая женщина. У нее темно-каштановые, вьющиеся от природы волосы и очень красивые карие глаза. Она печет удивительно вкусные пирожные и души не чает в отце. Он тоже искренне к ней привязан, так что они просто созданы друг для друга.
— Да, мне тоже так кажется. — Неужели в его интонации проскользнули еле заметные нотки зависти или это ей показалось? — Вы по ним скучаете?
— Конечно.
— А по Гэворту?
— В Лондоне масса соблазнов, но временами меня охватывает ностальгия.
— Расскажите мне про Гэворт.
— Ну что ж… Он стоит на краю открытой всем ветрам равнины, поросшей вереском. Уныло-серые, как грозовые тучи, болота почти непрерывно тянутся до самого горизонта, среди них затеряны одинокие домики. Сам Гэворт — небольшая деревушка с домами из серого камня, крытыми шифером. Главная улица, круто поднимающаяся в гору, вымощена булыжником. Казалось бы, самое обычное место, но поражает то, что экземпляр «Грозового перевала»[4]
Эмили Бронте вы можете приобрести в той самой лавке, где ее брат когда-то покупал себе опий.