Но этот хитрый инженер словно предчувствовал впереди вторую волну репрессий. Словно предвидел, что в 1950 году главный конструктор завода, другие инженеры и рабочие, всего 48 человек, из них 42 — евреи, были обвинены во вредительстве, 14 из них были расстреляны. Да и зачем ему было впахивать в поте лица, рискуя и ублажая парторга или представителя особого отдела? Коль у него под руками оказались на хранении средства многочисленной уголовной группы? А быть у колодца, да не напиться? Вот он и жил, скромно так, пристойно, выделяясь из толпы разве что отличной трёхкомнатной квартирой. И почти никто не помнил, что этот инженер некогда сидел за убийство, а потом ещё прославился прозвищем Ручка. Ибо свои жертвы убивал специально выгнутой и остро заточенной ручкой от чайника.
Вот на этого Ручку и направил Киллайд всё своё внимание, и своей созданной ватаги зомбированных уголовников. Целая неделя ушла на выслеживания, дознания и подготовку. А в один прекрасный день к бывшему инженеру-инвалиду на его квартиру въехала скромная молодая парочка начинающих студентов. Якобы дальние родственники. А может и не дальние? Но уж слишком сердечно их встречал растроганный хозяин квартиры. Наверное не любил жить в одиночестве, а обитавшая у него какая-то приживалка за несколько дней до того сбежала в неизвестном направлении.
Окончательная прописка с полной регистрацией прошла как по маслу и новенькие вселенцы стали постепенно обживаться. А к концу августа и сам дядя Ручка навострился в тёплые края. Обошёл всех соседей, приговаривая и поясняя:
— Ногу крутит к непогоде — спасу нет. Да и печень пошаливает… Вот поеду в Кисловодск на воды, лечиться буду. А может ещё на какой иной курорт прорвусь?..
Уж куда он там прорвался и как, сложно сказать, но письма от него, пусть и коротенькие, приходили регулярно ещё долгие годы. А в них было обращение к Александру Шульге «сынок». Что позволяло парню всегда говорить о своём благодетеле с искренним чувством благодарности. Ну ещё бы! Квартирка-то досталась в наследство великолепная. Ещё и с кучей золота, драгоценностей, валюты и советских дензнаков. Только и оставалось молодым жить-поживать, да детей наживать. Ну и своими делами заниматься, не забывая про учёбу. В общем, мемохарб с любимой женой хорошо устроился, грех жаловаться.
А чуть позже и Петра Ярового в том же доме устроили, сняв для него скромную комнатку, небольшую, зато отдельную. Хозяева там оказались не просто добрые, неназойливые и сердечные, но и с удовольствием выполняли многочисленные, посильные для них поручения. Две женщины, вдовы, с одной фамилией Еланцевы. Да и не только они старались угодить молодой паре. Киллайд не ленился, улучшая свои умения ежедневно, разрабатывая силу мысли. Старался каждого встречного приветить, пожать руку, поинтересоваться здоровьем, ну и попутно запрограммировать на роль «добровольного» помощника. А то и ярого соратника «сотворить», если кто деятельный или полезный попадался.
Зато со временем вокруг парочки оказалась воздвигнута стена прочной защиты, сердечного умиления и добрососедских отношений. Ну а Настеньку вообще все были готовы на руках носить, выполняя её малейшую прихоть. Чиновники жилкоммунхоза — держали рубежи обороны на дальних подступах, не допуская даже намёка на любые проверки, сомнения или составления списков неблагонадёжных. А жестко прирученный участковый со товарищи, охранял обозначенный дом лучше, чем свою собственную обитель. Всё жульё по окрестностям вывели, впору было вообще оставлять квартиры незапертыми.
Ну а держатель общака, как таковой, попросту оказался недоступен для уголовного мира. Все, кто его конкретно знал, поубивали друг друга в пьяной драке или отравились техническим спиртом. Ни с кем прагматичный мемохарб не сталь панькаться. Мешают? Значит, и жить недостойны. А те, кто могли помешать косвенно или случайно — тоже в этом мире, или по крайней мере на свободе не задерживались. Порой преступление только задумывалось, а уже в гостях группа захвата из милиции. Или сами уголовники друг друга постреляли. Или колбасой испорченной отравились. Или ещё какая оказия неприятная произошла. Ведь нечестный путь существования — это крайне рискованное дело.
Ну и, фактически с первого сентября для Александра Шульги началась самая насыщенная работа, полная решительных действий и кропотливой аналитики. Тем более что к этой дате стремительно восстанавливающиеся умения достигли той силы, при которой мемохарб мог воздействовать на простого человека с трёх, а то и с пяти метров. В условиях крайнего и вездесущего недоверия в обществе друг к другу, дистанционное внушение пришлось как нельзя кстати. Таким образом, удавалось обходить многочисленную, порой дублирующую друг друга охрану, которой озадачивались не только первые лица государства, но и многочисленные чиновники высокого ранга.