Поэтому стольник примирительно ответил:
– Это уже в последний раз! Подожди, пан гетман, что сделает Пушкарь. Если он теперь не учинит по государевой грамоте, тогда своевольство ему от его царского величества даром не пройдет, а я останусь и буду ждать.
Но Выговский, раздосадованный еще и тем, что Скуратов даже не скрывает своей задачи следить за ним, резко сказал:
– Ты, стольник, приехал проведывать, а проведывать тут нечего, все и так ясно: вестей про неприятеля нет. Я иду на Пушкаря и смирю его огнем и мечом. Куда бы он ни убежал, я его там найду и стану доставать, хоть бы он даже ушел и в царские города, так я и туда пойду, и кто за него станет, тому самому от меня достанется, а государева указа долго ждать. Я перед Пушкарем не виноват – не я начал – он собрался с самовольниками и пришел под Чигирин. Я с ним хочу биться не за гетманство, а за свою жизнь. Дожидаюсь рады, я булаву покину, а сам пойду к волохам, или сербам, или к мультянам, – везде мне рады будут. Великий государь нас прежде жаловал, а теперь верит ворам, которые государю не служивали, – на степи царских людей убивали, казну царскую грабили: тех государь жалует, принимает их посланцев, деньги и соболей им отпускает, а этих бунтовщиков надобно было бы прислать на правеж в Войско Запорожское.
Продолжение этого нелицеприятного разговора состоялось 17 мая. Выговский пригласил стольника в свой шатер на обед. Гетман уважительно поднял чашу за здоровье государя, но потом заговорил еще резче, чем прежде:
– Обычай, видно, у вас таков, чтоб все делать по своей воле. Отчего бунты начались? Все от ваших посланцев, вот также и при королях польских было: как начали ломать наши вольности, так и бунты стали. Вот и теперь царским воеводой задержаны наши казаки и сербы, и терпят муку такую, что и невольникам подобной не бывает! Что же, разве не ведает этого его царское величество? Я готов поклясться, что ему хорошо это известно.
– Не делом клянешься, пан гетман, – сказал Скуратов; – великому государю не было известно, что твои казаки и сербы задержаны. Это сделалось без государева указа, и как только твои посланцы пожаловались – тотчас же велено было задержанных выпустить и воеводу переменить.
Но возражения стольника не убеждали Выговского, гетман оставался на своем.
– Тебе нельзя идти со мною, – сказал он в конце обеда, – оставайся в Голтве, пока я покончу с Пушкарем. Ждать нельзя, к нему много черни пристает и кое-кто из полковой старшины против меня. Оставайся в Голтве, а я пойду и буду тебя извещать о происходящих событиях.
Тем не менее, Скуратову удалось добиться согласия Выговского следовать с ним.
Между тем, непосредственно в Полтаву прибыл царский стольник Алфимов, под влиянием которого, а, также опасаясь татарской орды, Пушкарь и Барабаш обратились 14 мая 1658 года к гетману с посланием, запросив мира и обещая полное ему повиновение, если он отзовет орду и не позволит ей брать в плен население Малороссии. Однако Выговский слишком далеко уже зашел для того, чтобы остановиться в последний решающий момент. Он вырезал под Глуховым несколько сотен сторонников Пушкаря и продолжал движение к Полтаве.
Глава двенадцатая
Все же Выговскому, пусть и не долго, но пришлось изменить свои планы, так как в это время из Москвы возвратились Лесницкий, Богун и Бережецкий.
– Принимали нас хорошо, – хвастал миргородский полковник, – осыпали всякими милостями, а вот посланца Пушкаря велели задержать.
Вместе с ним к гетману прибыл и новый посланник государя стольник Василий Петрович Кикин.
– Великий государь указал примириться вам с Пушкарем, – объяснил он цель своей миссии, – тебе гетман надобно дать присягу, что не станешь мстить никому из тех, кто с Пушкарем выступил против тебя.