Взгляд Алекса пробежался по штабелям ящиков. Ни малейшего любопытства: а что внутри? – Первый Парень не чувствовал. Хотя именно сейчас, в этой пещере, он начал ощущать смутное, неоформившееся желание… Чего-то ему хотелось… вернее, он чувствовал, что пресловутое «что-то» ему до зарезу необходимо… Но что именно, он не мог понять.
А затем произошло неожиданное. Алекс услышал шаги. Повернулся без страха и удивления. Из дальнего, скрывающегося во тьме конца пещеры вышел паренек. Самый обычный мальчишка, лет четырнадцати, много пятнадцати на вид.
Одет пришелец был в ретростиле: потертые и заплатанные джинсы (вернее, предмет одежды, который в свое время пыталась выдавать за джинсы фабрика имени Володарского); из-под такой же распахнутой псевдоджинсовой курточки виднелась полинявшая футболка с эмблемой Олимпиады-80. На ногах – потрепанные кеды. В руках парень держал моток провода. Лицо его показалось Алексу смутно знакомым.
– Э-э-э… – изумленно протянул мальчишка, разглядев Алекса. И уронил провод.
Шляпникову ронять было нечего, да и удивляться он разучился. Он всего лишь пытался понять, где и когда видел это лицо… Ассоциировались оно с чем-то давним, детским – когда сопляка и на свете быть не могло.
Паренек пришел в себя быстро. Быстрее, чем Алекс разобрался с воспоминаниями. Настороженное выражение ушло с его лица – наверное, Алекс в нынешнем своем виде способен был внушать скорее жалость, чем опасение. Или мальчишке добавлял уверенности заткнутый за пояс пистолет, принадлежавший некогда Зейдлицу.
– Эк вас угораздило, дяденька… – сочувственно сказал юный обитатель подземелья. – Тоже, небось, сюда сверзились, как и я? Но я-то удачно угодил, не расшибся…
«Ты кто?» – попытался было спросить Алекс, но позабыл, что для этого надо набрать в грудь воздух – губы зашевелились беззвучно.
Мальчишка будто угадал вопрос и продолжил:
– Вы с Торпедо, небось? А я спасовский, Гошей зовут, Сергея Черепанова сын. Может, знаете такого? Обыскались небось меня, третий день тут кантуюсь…
«Череп!» – тут же вспомнил Шляпников. Точно, Череп! Бесследно исчезнувший из Спасовки без малого двадцать лет назад… Странно и дико было смотреть на него – худощавого, узкоплечего – сверху вниз. Восьмилетний Алекс-Сопля всегда взирал на авторитетных больших пацанов, с которыми тусовался Гошка-Череп, снизу вверх, и казались они здоровенными, плечистыми, сильными…
«Да ты тут не три дня – двадцать лет кантуешься!» – хотел просветить паренька Алекс, на сей раз предусмотрительно вдохнув. Но прозвучал лишь неразборчивый хрип, перемежаемый свистом воздуха, выходившего из разорванной глотки.
– С-сука… – процедил вернувшийся Мельничук. – Слушать ничего не захотел о «моих авантюрах»… Езжай, мол, в РУВД и лови карманников, не суйся в игры больших дядей…
Подполковник помолчал. Потом повернулся к Кравцову:
– Вы сказали про девственниц… Нельзя ли поподробнее? Потому что…
– Что?! – не сдержал эмоций Кравцов. Неужели седоголовый начал ритуал? Вернее, возобновил прерванный триста лет назад? Тогда они опоздали, теперь не успеть…
Но все оказалось не столь мрачно.
– Двадцать минут назад Чагин отпустил часть заложников. Всех взрослых: водителей автобусов, трех преподавателей… И с десяток школьников-старшеклассников. В общем, тех, кто был способен доставить ему неприятные неожиданности. Освобожденные рассказали: всех девчонок по одной уводили, и…
Мельничук замолчал, подыскивая наиболее удачное слово.
– Насиловали? – заинтересовался его помощник.
– Нет… Проверяли.
– Как? – не понял Василий.
– Пальцем!!! – взорвался подполковник. После паузы добавил уже спокойнее: – И десятка полтора девчонок с проверки не вернулись. Девственницы, как я понимаю. Так зачем они ему сдались?
Кравцов решил, что время недомолвок прошло. И бабахнул, как в лоб из трехдюймовки:
– Совершит ритуальное жертвоприношение. Проще говоря – зарежет.
Оперативник Василий издал странный звук – словно хотел сказать нечто удивленно-нецензурное, но задавил на корню свое желание. Мельничук молчал, испытующе глядя на писателя. Но не высказал предположение, что писать мистические триллеры вредно для психического здоровья… Похоже, поверил.
Подполковник перевел взгляд на подчиненного. Тот кивнул. Затем между ними состоялся короткий диалог:
– Батя?
– Не-ет… Сдаст. Под Старпера стелется…
– Значит…
– Значит, Стас и наши. Больше некому.
Мельничук вновь повернулся к Кравцову.
– Выступаем через пятнадцать минут. Далеко ваш план? Покажите нам вход – и дальше не ходите.
– Не получится… План спрятан под землей, через лабиринт к нему без меня не добраться.
Кравцов был уверен, что и дальше, даже с планом в руках, без него люди Мельничука не пройдут. Вернее, пройдут – но повторят судьбу солдат Баглаевского и эсэсовцев Кранке…
Гошка-Череп истосковался по человеческому общению за двадцать лет, показавшихся ему тремя днями. Паренек и представить не мог, что способный передвигаться человек уже мертв и в помощи не нуждается, – неумело заматывал израненную шею Алекса бинтами из эсэсовских индивидуальных пакетов и при этом говорил, говорил, говорил: