Андрей не терял надежды увидеть Стефу. Нарочно явился проводить своих хлопцев, чтобы заодно пожелать ей удачи в концерте. Но так уж получилось, что пришел он в клуб, когда спевка кончилась, пошла суета, а когда подъехал Николай на полуторке и второпях стали грузить реквизит, момент был упущен. Девчата с помощью торчавшего в кузове Юры, вереща, переваливались через борт, под брезент. Стефка запрыгнула последней. Лишь когда машина, газанув, рванулась по большаку, Андрей помахал вслед, и оттуда из-под брезента будто мелькнула прощальным голубком чья-то рука. Или ему показалось…
Минуло три дня без особых происшествий, если не считать таинственно исчезнувшего попа и одной коротенькой самовольной отлучки Николая все по тому же адресу. Правда, случилось это засветло, и что тут поделаешь — уж очень чистосердечно он каялся, косо поглядывая при этом на Юрия. В тот вечер, после концерта, когда Николай отправился к Насте поколоть дрова, Юра решил не оставлять солдата одного и увязался за ним — помогать. Андрей представил себе Юрия, не отходившего ни на шаг от рассерженного любовника, и еле сдерживал смех, слушая обстоятельный Юрин рассказ о том, как они помогали женщине, как все было прекрасно — она напоила их молоком, но Николай почему-то всю обратную дорогу молчал как сыч.
— А у меня получается, — похвастался Юра, — в жизни не колол дрова, а сумел…
— Он тебя, случайно, не стукнул?
— Не-а, за что?
Андрею не хотелось объяснять, что к чему, это к Юре еще придет, не запоздает.
Что же касается попа, то Андрей выслушал Довбню по возможности серьезно, хотя и был удивлен его возбужденным видом. Ну, пропал и пропал. Повертелся по деревням — и был таков.
— Не было его в деревнях, мои люди засекли бы. У меня информация на высоте.
— Ну, не было и не было, значит, сразу уехал.
Довбня с сожалением взглянул на лейтенанта.
Андрей старался понять причину его беспокойства, но расспрашивать не стал.
Честно говоря, не до того было. Он был полон Стефкой, все эти дни же переставал думать о ней. Прямо наваждение какое-то. В тот вечер он втайне надеялся, что она заглянет к нему, расскажет о поездке — все-таки повод. Сидел допоздна, не раздеваясь, с замиранием сердца прислушивался к каждому стуку, хотя понимал уже, что она не придет. Старался представить ее лицо в конопушках, этот милый смешной жест — лихую отмашку, ясные, с пугливым любопытством глаза, и подплывало тягучее ощущение тоски, которой он сопротивлялся изо всех сил.
А Стефка и в последующие дни, как нарочно, не показывалась и заходить перестала. «Ну и черт с тобой, — в сердцах ругался он, — так проживем, без ваших карих глаз. Жили почти четверть века, не померли». Брал у Юры Жюля Верна и раскрывал наугад в ожидании обеда. Строчки мельтешили перед глазами, теряли смысл. Юра приносил котелок, и Андрей принимался есть, не чувствуя вкуса, и потом не помнил, ел ли вообще, так что наблюдательный помкомвзвода однажды сказал:
— Наконец-то и вы привыкли к постылой каше, второй котелок умяли. А почему-то не поправляетесь…
— Наверно, масла мало.
— Масла уже неделю вовсе нет, надо послать Лахно, пусть выбивает. У него там кладовщик знакомый.
— Что ж у нас, лимита нет?
— А мы сразу съели его. Колька в свое дежурство стал бухать как попало. Совсем одурел, рассеянный…
Карусель, подумал Андрей, любовь нас косит подряд.
— Ты-то еще не влюбился?
— Я никогда не влюблюсь, — ответил Юра. — Вообще, я их боюсь, девчонок, сам не знаю почему. Помню, на выпускном познакомился с одной из соседней школы. Всю ночь проговорили, очень интересная, умная такая оказалась. А больше не пришла.
— О чем же вы говорили?
Чистое, девичье лицо помкомвзвода вспыхнуло смуглым румянцем.
— Да так… Меня в последнее время стратосфера интересовала. Наверное, по наследству, отец же летчик был, а мне, сами знаете, не повезло. Ну мы и беседовали о гипотезах Циолковского, о будущем космоса…
— Так-так… Не увлек ее космос.
Андрей увидел ее утром возле одиноко торчавшего на отшибе кирпичного зданьица с почтовым ящиком на облупленной стене. И зачем его занесло сюда? Должно быть, все-таки надеялся встретить… Стефка сошла с крыльца, сосредоточенно считая ступеньки, и уже внизу, оглянувшись, спросила как ни в чем не бывало:
— Пойдешь зо мной?
— Конечно!
— До хутора через ляс.
— Хоть за три ляса… — Надо было отшутиться, унять волнение.
Она протянула ему почтовую сумку:
— Возьми, кавалеж.
И пока они шли, вначале по дороге, а затем лесной тропой — она пропустила его вперед, сказав: «Не надо меня оглядувать», — Стефка рассказывала о старике почтальоне, «який он смешный», у него пять внуков, и когда деда одолевает подагра, ходить он не может, зато бодро ползает по хате на четвереньках, оседланный детворой. А фуражка — назад кокардой.
— Очень смешно, — сказал Андрей.
Она промолчала, Андрей на мгновение обернулся, и ему показалось, что в глазах у нее блеснули слезы.
Он остановился, спросил строго:
— Что с тобой?
— Ниц-ниц! — Стефка отмахнулась, хлопнув его по руке. У него сжалось сердце.
— Нет, ты все-таки совсем ребенок. Вот такой маленький.