В лагере я первым делом поужинал и закинул две оболочки в очаг. Бледно-оранжевые языки пламени понимались столбом, а рядом с очагом стало тяжело находиться. Жар старательно высушивал осенний воздух, наполняя его теплом. Но ночью всё так же было холодно и подлый ветер выкрадывал из жилища необходимое тепло.
Утром я проснулся с горячим лбом. Морщины на нём, казалось, полностью разгладились, как и на скулах, руках, и вообще на всём теле. Мысли путались, руки вело в сторону, тело пошатывало. Жар мутил рассудок. Есть не хотелось, как и пить. С огромным трудом я заставил себя позавтракать. Чуть полегчало.
Пока вода закипала, я медленно осознавал всю подлость сложившейся ситуации. Я в лесу, где всенепременнейше найдутся полезные травы, ягоды или кустарники. Коренья или листочки уж точно можно сварить в воде, выпить и жар пройдёт — но я не знаю, какие именно. Я лишь помню вкус черемши, которая медвежий лук; как выглядит шиповник и рябина; и что еловую хвою можно использовать как добавку в чай.
Закинув в кипящую воду немного хвои, через пять минут я давился горьким и смолянистым взваром, его вкус раздирал горло и желудок отзывался недовольным урчанием. Но горячая вода сделала своё дело: жар отступил. Я направился в лес на поиски материалов, заодно привязал к поясу кожаный мешок в надежде отыскать знакомую ягоду.
Вскоре судьба сжалилась надо мной: нашлись кусты шиповника. Терпкими сладкими ягодами мешок был забит доверху. А ещё получилось натаскать достаточно широких еловых веток, чтобы улучшить убежище.
Вечер я встретил крайне уставшим, с горящим лбом и мутным взглядом. Зато не боялся, что ночью околею: очаг полукругом окружила стена из лапника практически метровой высоты. Пришлось потратить половину нервных палок, чтобы как следует всё закрепить — но результат того стоил. К тому же, крыша и стены шалаша утеплились дополнительным слоем лапника.
В очаге мерно потрескивали сухие ветки, воздух в шалаше наполнялся приятным жаром. Глядя на играющие языки пламени, я с удовольствием пил горячий чай из шиповника и еловых колючек, заодно прикусывал сладким содержимым ореха. Несмотря на жар и мутный взгляд, день казался более чем успешным. Хотелось надеяться, что завтра всё наладится — но были некоторые сомнения.
— И когда я научился определять будущее? — утром после пробуждения даже с закрытыми глазами было понятно, что поход к орочьему лагерю отменяется.
Воздух полнился влагой и шумом капель. Шёл самый противный дождь, который только можно пожелать. Очень мелкий, словно каждую каплю разбили на сотни частей, всё затянуло серой водянистой дымкой: стоило высунуть руку на открытый воздух, и кожа моментально покрывалась толстым слоем влаги.
При такой погоде только дома сидеть, и я был несказанно рад, что вчера соорудил небольшой навес над очагом, иначе резиновые оболочки давно бы плавали в огромной луже воды. Они бы не потухли, но и тепла не дали. И вообще, они довольно странные. Толщиной в несколько миллиметров, в одной такой оболочке не больше сорока грамм веса, но горит практически сутки. Её не потушить, даже утопив в воде — всё равно загорится сразу, оказавшись на воздухе. Из неё бы получился прекрасный факел: скатать в плотный шарик и насадить на палку. Вот только оболочка настолько резиновая, что тут же разгибается обратно. А от попытки нагреть над костром она сразу загорается.
Стоило попытаться встать, как отменился не только поход к оркам, но вообще все планы. Лоб горел, а каждый сустав будто выкручивало. В таком состоянии можно было лишь лежать в спальнике и распутывать леску. Раз десять я грозился выкинуть скомканным моток в огонь; семь раз назвал себя из прошлого придурком; три раза обозвал мудаком; два раза пожелал сгинуть в скверне; и ровно тридцать четыре раза обложил матом моросящий дождь. И это только за первые полчаса работы.
К обеду получилось распутать всего семь лесок, намотав их на широкую медвежью кость. Обычно она служила молотком, но и как бобина он тоже сгодится. Дальше разматывать леску необходимости не было: дождь закончился. Получилось выползти из спальника, размяться и немного пройтись на пружинящих от каждого шага ногах.
Уже через десять минут я сидел перед очагом и раскладывал внутри шалаша промокшую обувь. И хоть она сделана из лисьих шкур — это никак не спасало оттого, что я по колено провалился в яму. Зато весь вечер провёл в горизонтальном положении, медленно смакуя содержимое ореха и всё время ловя мысль, что после такого количества сладкого у меня что-то явно слипнется. Хотя, за последнее время я много съел этих орехов, но даже не поправился. Наоборот, похудел. Если раньше под кожей ощущался небольшой слой жира, то теперь грубая морщинистая кожа практически вплотную прилегала к мышцам.