Я двинул пальцем, и очередной камушек выскочил из-под ног и плюхнулся в воду, а потом ноги сами собой понесли меня в деревушку. По невысокой траве, в которой паслись странные козели, похожие на безрогих овец со все тем же хоботком на морде, что и местные ишаки. Создания размером со среднюю собаку равнодушно провожали меня взглядом, не переставая жевать. Они смешно басовито покрякивали, словно утки-великаны. В отличие от них, нарони-нимфа, пасшая животных, следила за мной исподлобья. Следил? Следила? Сложно передать это русскими правилами орфографии. Говорят, суть народа заключается в его языке. Тогда мы никогда не поймём нарони. У нас три рода, а у них пять. Мужской, женский, средний, неопределённый и неживой. Да. Нарони-тар - мужчина. Нарони-ма - женщина. Нарони-ли - нимфа. Просто нарони применяется как аналог 'какой-то незнакомый' или же во множественном числе, где группа смешанная, несколько разных нарони. Нарони-то - мертвец. Мертвец не имеет пола, он уже не женщина или мужчина, он никто. Кааль - дерево, кааль-тар - дерево предков, священный символ, кааль-ма - плодоносящее дерево, кааль-ли - побег, не начавший ещё цвести, много разных кааль, кааль-са - лес, кааль-то - пиломатериал, бревно. Оно уже мертво. Парра-ма - дом, живой дом, где поют песни, готовят еду, воспитывают детей, а есть дом брошенный, парра-то.
Люди, или сель на местном наречии, имеющие ту же речь что и нарони, называли сель-ли еще нерождённых детей, пол которых само собой разумеется пока неизвестен. Чужой язык, чужие обычаи.
Я осторожно ступил на площадку перед домами. Сразу попрятались дети, озорно выглядывая из щелей двери и из-за углов домов. Все замерли, и лишь только один старый гончар с кряхтением встал со своего места и, опираясь на палку, поковылял ко мне.
- Здравствуй, гость дорогой, - проговорил он, с натугой склонив больную спину, - чем мы можем тебе услужить?
- Я просто решил посмотреть. Я не буду мешать.
- Как может высший мешать младшему? - ответил старик.
- Тогда, мне просто любопытна ваша жизнь.
Старик ещё раз склонил голову, а потом повернулся к спрятавшимся детям.
- А ну живо таскать, месить, бездельники. Колдуна они испугались, я, что ли, буду это делать?
Детишки, одетые лишь в накидки, опускающиеся с плеч чуть ниже пояса, неуверенно стали подходить к большой яме и начали топтаться в разбавленной там глине, сначала робко посматривая на меня. Но вскоре стеснение и страх прошли, и нимфы стали толкаться и громко кричать. Кому-то намазали лицо, что вызвало бурный взрыв хохота. Я улыбнулся, завидуя этому простому счастью.
Старик вернулся на место и завёл протяжную песню, умело перебирая трёхпалыми ладонями податливую массу. Он лепил горшок. Обычный такой, на литр, может, чуть больше. Гончарного круга у него не имелось и можно только позавидовать тому мастерству, с какой точность горшок получался. Старик пел о своём детстве, и что он тоже когда-то прыгал по глине, а ныне совсем дряхлый стал и скоро умрёт, но ему не грустно, ибо у него шесть по шесть внуков и правнуков, которые продолжат лепить из глины горшки и черепицу, выращивать хвабук и разводить козелей.
Я подсел рядом с ним.
- Можно попробовать?
- Зачем высшему спрашивать разрешения? - хитро прищурившись, спросил старик.
- Дай, - с улыбкой произнёс я этот на языке сель, но не в форме приказа, а просьбы. Речь, доставшаяся мне при помощи спицы бесов, начала проникать в меня осознано, и это привнесло глубину в этот мир.
Старик подвинулся и положил на большой плоский камень кусок глины, подходящий по консистенции для лепки. Я не стал прикасаться к ней, а лишь провёл над камнем рукой. Кусок взмыл в воздух и стал вращаться, быстро набирая обороты. От такого зралища нимфы замерли, и подскочили поближе, шумно перебивая друг друга, и указывая пальцем на это маленькое чудо. Колдовство заставило глину менять форму, превратив в широкий блин. Потом у этого диска начали изгибаться края, поднимаясь и стягиваясь к середине. Масса вращалась, превращаясь из риик-са, бесформенной глины, в риик-ма, кувшин. Почему-то у них кувшины, горшки и прочая утварь женского рода. Зато черепица зовётся риик-тар, видимо, потому, что в горшке родится еда, а черепица защищает дом. Чужие слова, чужие обычаи.
- У тебя хорошо получается, господин, - произнёс старик со свойственной только людям в возрасте манерой говорить даже о чуде, словно оно обыденно.
Я остановил вращение и опустил кувшин на ладони, с удовольствием испачкав руки в сырой плотной глине.
- Нон-тар Эгор! - раздалось со стороны.
Я повернул голову на звонкий голос. Ко мне бежал паж.
- Нон-тар Эгор, вас нон-тар Бурбурка зовёт.
- Зачем?
- Не знаю господин. Но он созывает всех ваших помощников. И воины уже там. Наверное, в поход собрались.
- Какой, к черту поход? Они что, совсем сдурели? Ничего не готово же ещё.
- Господин, я не знаю, - пожал плечами паж, - но они уже грузят вещи.