Быстро и приятно пролетали дни, заполненные полезным трудом, а вечерами в замке звучала музыка, рассказывались увлекательные истории, изредка показывали свое искусство бродячие жонглеры.
Так и жили они в довольстве и благополучии, но наследника все не было. Люди уже начинали поговаривать, что, верно, его уже не будет.
Что еще хуже, повсюду слышались тихие пересуды о том, что брак Галерана потому не благословлен детьми, что леди Джеанна ведет себя не так, как подобало бы вести себя доброй женщине. Что она слишком смела и проворна. Потому дитя и не может укорениться в ее чреве.
Галеран утешал жену как мог, твердил, что все это глупости, что простые женщины трудятся, не разгибая спины, с утра до ночи и благополучно рожают одного младенца за другим, но Джеанна все же начала меняться. Теперь она непременно отдыхала днем, не поднимала ничего тяжелого и на лошади соглашалась ехать только шагом.
Старухи продолжали нашептывать ей в оба уха: дурное настроение и гнев могут убить едва зачатое дитя, и Джеанна послушно старалась обуздывать свой нрав. Галерану эта борьба с собой казалась изнурительной и бесполезной, и подчас он дразнил Джеанну только затем, чтобы ее непокорный дух, который он так любил, хоть чуть-чуть воспрял.
Но теперь их ссоры уже не заканчивались смехом и любовью. Вместо того Джеанна плакала и обвиняла мужа в том, что он совсем не хочет ребенка, и Галеран, сжав зубы, тоже принимал елейно-сладкий вид.
Потом, тоже по чьему-то доброму совету, она стала соглашаться на супружеские отношения, только лежа на спине под Галераном.
Потом по Хейвуду поползли слухи о том, что Джеанна спозналась с нечистой силой и потому может предотвращать зачатие. Галеран уже не пытался совладать с гневом и высек женщину, застигнутую им за подобными разговорами. Это был не самый умный поступок, ибо он немедленно привлек к своему горю всеобщее внимание.
Ночь за ночью он твердил Джеанне, что ему безразлично, бесплодна она или нет, и то была чистая правда. Да, он хотел детей, особенно сына, но не такой ценой. Больше всего он желал вернуть свою смелую, умную, сильную жену.
А она плакала каждый месяц.
Однажды, как раз в такое время, он держал ее на руках, баюкая, как расстроенного ребенка.
— Это все пустое, родная, все пустое. У Уилла уже двое сыновей. Хейвуд может отойти малышу Гилу.
— Я хочу ребенка, — не жалобно, а скорее свирепо отозвалась Джеанна.
— Ну что ж, давай возьмем в дом младенца, девочку, и ты станешь растить ее.
Она оттолкнула его.
— Я хочу носить этого ребенка в себе, глупый ты человек! Это как голод. Я больше не могу мириться с ним!
— На все воля божья, Джеанна.
— Так надо изменить эту божью волю.
Джеанна была верна себе; она принялась осаждать небеса, будто небеса были неприступной крепостью. В ход были пущены все средства: в дар господу приносились земли, золотые распятия, воссылались бесчисленные молитвы, градом сыпались литании и мессы. Но каждый месяц в особенные дни ее поражение становилось очевидным, и Джеанна пряталась от всех, жалкая и подавленная.
Или начинала бушевать. Обитатели замка мало-помалу научились в такие дни обходить ее стороной, и именно в один из этих злосчастных дней она разбила розу. Галеран не стал расспрашивать ее, была ли то случайная неосторожность или всплеск слепой ярости; он лишь постарался утешить жену и как можно незаметнее скрепить разбитые лепестки воском.
Но скрепить разлетевшуюся на куски жизнь оказалось куда труднее, ибо день ото дня дела шли все хуже и хуже.
Какой-то поп сказал Джеанне, что чувственное волнение женщины убивает мужское семя и потому единственно приемлемое для успешного зачатия совокупление должно быть кратким и не доставлять ей никакого удовольствия. Поэтому отныне, стоило Галерану проявить хоть каплю нежности, она останавливала его, говоря:
— Не надо. Потом, когда у нас будет ребенок…
Он сам уже не верил, что ребенок появится, и ему казалось, что они с Джеанной трепыхаются в липкой паутине отчаяния, как две беспомощные мушки.
Первый призыв освободить от неверных Святую Землю прозвучал в Нортумбрии в то время, когда положение дел в Хейвуде еще не было столь безнадежным, и Галеран пропустил его мимо ушей, ибо во времена короля Вильгельма Рыжего подобное предприятие вряд ли могло получить монаршее одобрение. Вильгельм Рыжий не особенно жаловал попов и не имел намерения отправлять своих лучших бойцов в далекий путь к смертоносным пустыням Мертвого моря.
Но не прошло и года, как до Англии стали доходить вести об успехах христианского воинства. Казалось, вот-вот рыцари Святого креста освободят Гроб господень. Тогда-то многие достойные мужи стали всерьез подумывать о том, чтобы отправиться на помощь братьям по вере и успеть принять участие в великой и славной битве.