– Передай ему мой привет — это во-первых. Передай, если сочтешь нужным, свой привет, это во-вторых. А в-третьих… — он замялся, не зная, чем бы довершить свое послание. — Ах, да! В-третьих, пусть, если хочет, ищет меня в башне с огро-о-омнейшим количеством этажей.
– Хорошо. То, что я запомню, я ему передам.
Гость вышел, и его отражение в зеркале тоже куда-то исчезло. Суелим остался один, тщательно перебирая в памяти все услышанное, дабы не упустить какого-нибудь важного слова. А Максим уже вприпрыжку бежал по лесу. И (о чудо!) почва стала какой-то упругой, словно сама подбрасывала его вверх. Он бежал и летел одновременно. Несся наперегонки с ветром. И лишь потом понял, в чем дело: дело в резкой перемене настроения. Тревоги и заботы, как нечто вздорное, быстро улетучились, уступая место беспечному, радужному состоянию духа. В унисон лесной симфонии, в созвучие молчаливым небесам. Он убедился, что все остается по-прежнему, и главное — жизнь продолжается!
– …жается! …жается! — передразнило эхо.
Максим вздрогнул и тут же понял, что не помыслил, а выкрикнул последнюю фразу. Еще больше он обрадовался, когда увидел знакомую башню, гордо возвышающуюся над всем миром. Внизу, как обычно, хаотичное нагромождение песка, кирпичей и абстрактных по форме и содержанию комков глины, из которых волшебством строителя рождалось это грациозное… о нет, здесь ошибка в слове — грандиозное сооружение. Да нет, еще круче: грациозно-грандиозное… тьфу! Тавтология какая! Ну, в общем, коряво выраженная мысль в сути ясна.
Впрочем, здесь ирония не боролась с холодной рассудительностью, а тесно переплеталась с ней. Уже проносясь над вьющейся лестницей, Максим считал:
– Сто шестьдесят семь… сто шестьдесят восемь… сто шестьдесят девять… Ну ничего себе — сто семьдесят! Тут что, работало несколько бригад? — это уже он произнес, очутившись на самом верху.
Придумаем растаял в приветливой улыбке, при этом оба его рта растягивались чуть ли не до ушей, а фиолетовые губы принимали смугло-синий оттенок. Все было при нем: и остроконечный, почти шутовской колпак, и хитон с маленькими бубенцами, и измазанный раствором, как аппетитным кремом, мастерок, зажатый в одной из ладоней.
– Привет друг! — хозяин башни вскинул руки вверх. — Сегодня чудный день! А хочешь, в честь этого события я тебе спою в два голоса?
И он запел… Не соловей, конечно, но вполне даже! Его верхний рот принялся насвистывать саму мелодию, а нижний — выдавал слова. По интеллекту что-то не более могучее, чем «ля-ля-ля, тра-ля-ля», зато для слуха приятное.
– Ты не был бы настоящим другом, если б явился с пустыми руками, — сказал Придумаем уже прозой и вывалил кирпичи в общую груду. — Знаешь, были проблемы на сто шестьдесят пятом этаже. Его малость повело в сторону, только не подумай, что по моей небрежности! Просто подул сильный ветер. Но мне удалось это исправить. Ведь ты представляешь, что будет, если моя башня даст хоть незначительный крен? Этого ни в коем случае нельзя допустить!!
Говорил он так серьезно, что хотелось рассмеяться. Но Максим его почти не слушал, завороженный открывшейся взору картиной. Дело в том, что башня уже достигла облаков! Клубящиеся обрывки разорванного в клочья огромного ватного одеяла были разбросаны по всему небу, и проплывали так близко, что до них без труда можно уже достать рукой. Двигались облака медленно и неторопливо, словно только что насытившиеся животные, которых тянет в сон. Ветер где-то занимался другими делами, и подгонять их было некому. А длинный колпак Придумаем то и дело скрывался в белизне и, казалось, что некоторые облака хотели ухватить этот колпак и унести с собой. Но они являлись чем-то эфемерным в мире сущих вещей.
– И далась тебе эта Верхняя Бесконечность, когда более прекрасного места не найти во всем Мироздании!
Максим увидел большое облако в форме готовившегося лопнуть мыльного пузыря, надвигающегося прямо на башню. Оно плыло так низко, что трудно было воздержаться от искушения и не сунуть голову внутрь. Он так и сделал.