Некоторое время люди молчали. Растерянный от неожиданного поворота работы веча, не подавал голоса и посадник Клуд. Молчание затягивалось.
И вдруг звонкий голос прорезал тишину:
— А что тут думать? Выберем своим князем Изяслава, и вся недолга!
Площадь тотчас взорвалась криками восторга:
— Изяслава! Изяслава! Изяслава!
Дюжие мужики подняли боярина на руки, понесли сквозь толпу и поставили на помост. Он стоял перед ними, словно истукан, богатырского роста, спокойный, невозмутимый, только на краешках губ его таилась легкая двусмысленная улыбка, словно он знал больше, чем остальные, но не собирался говорить, а оставлял свое мнение для более подходящего случая. А вокруг него бесновалась толпа. Каждый считал, что все беды, которые были у них, теперь, с избранием князем Изяслава, исчезнут сами собой, и с обожанием, сродни обожествлению, смотрели на него.
К Изяславу подошел Клуд, спросил:
— А как отнесется к твоему избранию князем бодричей Довбуш?
— Великий князь одобрит, — не поворачивая к нему голову, ответил Изяслав.
— Откуда такая уверенность?
— Я хорошо его знаю. Он будет рад иметь около себя верного помощника.
— И все же я не стал бы так торопиться.
Изяслав не удостоил его ответом.
Словен присутствовал на вече и был поражен происшедшим. Он был уверен, что Довбуш быстро увидит в избрании Изяслава князем бодричей опасность для себя и для всей страны, и с нетерпением ждал его приезда. Однако, к его удивлению, тот воспринял новость весьма спокойно, пригласил к себе новоиспеченного князя, долго беседовал с ним, а потом объявил своим приближенным:
— Зря вы так опасаетесь Изяслава. Я вам скажу так: идет смена руководства государством, которое сложилось при Велемудре. Старые работники уходят, на их место приходят новые, молодые. Изяслав — один из таких деятельных и многообещающих правителей. Он пообещал быть моей, так сказать, правой рукой.
Новые назначенцы, из которых состояло окружение Довбуша, закивали головами, стали говорить слова одобрения:
— Изяслав — ценный работник.
— Он будет хорошим князем бодричей.
— С его приходом твоя власть, великий князь, только усилится и укрепится.
— А ты, Словен, чем недоволен? — спросил Довбуш. — Или опять у тебя есть на этот счет свое мнение?
— Да, и я хотел бы его высказать немедля.
Они прошли в горницу. Довбуш сел в кресло, откинулся на спинку и, глядя свысока на Словена, спросил:
— Ну, высказывайся, слушаю тебя.
— Да нет, сначала я хотел бы услышать от тебя, почему не отменил решение веча об избрании Изяслава князем и почему считаешь, что он поможет укрепить тебе власть?
Довбуш закатил глаза к потолку, пожевал губами, ответил:
— Все очень просто. Мне было трудно управлять государством, потому что раньше я был одновременно и князем бодричей, и великим князем Руссинии. Поверь мне, это очень трудно — совмещать сразу две должности, да еще какие! Теперь я наполовину свободен, мне не придется влезать в дела племени бодричей, этим будет заниматься Изяслав, а я все силы сосредоточу на многочисленных и трудных задачах Руссинии. А это значит, что я лучше буду знать положение в стране, вовремя поправлять своих помощников, приходить на помощь людям… Да мало ли чего случается у нас! А я тут как тут, потому что у меня будет время для этого.
Довбуш взглянул на Словена, как видно, ожидая слова одобрения, но князь молчал, лицо его было непроницаемо, и невозможно понять, что он думает.
Довбуш продолжал:
— К тому же зачем мне идти против воли народа? Ведь Изяслава избрало вече племени бодричей. Зачем мне с ним ссориться? Нет, надо быть последовательным в своих решениях, это мое твердое убеждение и от него отказываться не собираюсь.
Словен в упор глядел на Довбуша и ничего не говорил. Довбушу стало как-то не по себе от такого холодного, ничего не выражающего взгляда, он завозился в кресле, спросил, пытаясь снисходительно улыбнуться:
— Ну что ты можешь на это сказать? Какие у тебя будут возражения? Думаю, никаких доводов в свою пользу у тебя нет.
— Есть, и довольно серьезные.
— Что ж, слушаю тебя. Все-таки ты мой друг, мы столько лет вместе, поэтому должны быть честными и откровенными.
— Я тоже так думаю.
Словен некоторое время помолчал, собираясь с мыслями, потом сказал:
— Не надо тебе доказывать, что вся история Руссинии — это не только войны с внешними врагами, но и борьба за единство страны. То и дело то одно племя, то другое, то один племенной князь, то другой стремились вырваться из крепкой власти великого князя и стать независимыми. Не так ли?
— Допустим.
— Великие князья в борьбе со стремлением к обособлению племен опирались на свою дружину и племя бодричей.
— И на другие племена тоже.