В Российской империи, оказавшейся вовлеченной в круговорот мощных реформенных преобразований, произошло нечто подобное. Не спасал ни кнут, ни пряник. Подданным, особливо отмеченным каким-то высоким чином, хотелось как-то обозначить это перед лицом остальных. Даже несмотря на то что в хорошие чины смогли пробраться многочисленные представители рабочих, крестьян и мещан. Скорее даже напротив – этот факт выступил катализатором всеобщего сумасшествия. Вчерашняя бедность легла на немалую власть и стала порождать ошибки как искренние, вызванные заблуждением, так и обыкновенное лоббирование за откаты и взятки (ведь на выделение своей «самости» нужны были деньги, и зачастую весьма приличные). Нечистых на руку государственных служащих, конечно, ловили, но это не отпугивало. Слишком уж сладкой казалась жизнь. Слишком доступными были огромные финансовые потоки, которые как ураган гуляли по стране, подпитывая грандиозные стройки и иные обширные преобразования. Да и всегда оставался шанс на то, что именно их вычислить не смогут. По крайней мере, каждый из них в это верил. Поэтому пусть и постепенно, но неуклонно количественное накопление ошибок и умышленного «вредительства» в реализации указов Императора стало переходить в качество. И уже в середине семидесятых появилась яркая тенденция – если где-то что-то могло плохо пройти, то это обязательно случалось. Что-то вроде черной полосы, которая посетила Русскую армию и Русский Императорский флот во время Русско-японской войны 1904–1905 годов[37]
. Только в масштабах всей страны.И такие сложности изматывали Александра постоянно, погружая в детальный разбор полетов, так изнуряющий его невероятным объемом работы. Именно по этой причине он и не спал толком. Времени на это банально не было, а когда появлялись минутки – Саша попросту не мог расслабиться.
– Саша! – Александр вздрогнул от звука хорошо знакомого голоса, вырвавшего его из задумчивости и мягкой, мелодичной тишины, которая переплеталась лишь с потрескиванием дров в камине.
– Что? Кто? Луиза? Ты так тихо подошла…
– Ты позволишь? – Луиза кивнула на стоящее рядом кресло.
– Тоже не спится?
– Да. Я же тебе много раз говорила, что мне очень тяжело засыпать без тебя. Просто становится тревожно, и я не могу успокоиться, расслабиться. Только под утро удается уснуть, и то скорее от общего недосыпа.
– Думаешь, камин поможет?
– Не знаю. Во всяком случае, лучше с тобой поговорить, чем ворочаться часами в постели или читать какой-нибудь очередной роман, – Луиза на несколько секунд замолчала. – Ты знаешь, мы уже не так молоды, как раньше…
– Ну что ты, любимая, ты только хорошеешь, расцветая, как редкий цветок.
– Не нужно. Саш, ты же все отлично понимаешь.
– К чему ты клонишь? Ведь тебя что-то гложет изнутри. Не просто ведь так возникает беспокойство?
– Ты прав. За пятнадцать лет совместной жизни мы родили четырех дочек…
– Замечательные дочки, – улыбнулся Александр. – Екатерина, Елизавета, Ольга и Елена[38]
. Что тебе не нравится?– То, что я родила тебе только дочек… принеся проклятье своего отца в твой дом.
– Луиза! Ты в своем уме?! Как тебе вообще пришло в голову такое говорить?
– Империи нужен наследник. И желательно не один, дабы братья были помощниками друг другу. А не девицы… Их ведь на трон не посадишь. А если и посадишь, то с неприятными последствиями. Вспомни то, какую грязь рассказывали про Екатерину II Великую. Не престол, а натуральный бордель. Правда это или нет, в данном случае не важно. Потому как в обществе утвердилось мнение, что если женщина заступает на престол, то никак не может быть добропорядочной и целомудренной особой. И эти нравы не изменить. Даже про Елизавету Английскую ходят самые разные пересуды до сих пор. А что было при жизни? Елизавету открыто называли шлюхой в Европе, хотя умерла она девственницей.
– Луиза, успокойся. У нас еще есть время и силы родить не одного и не двух малюток. Даст Бог – и наследника обретем. А нет… Вспомни, сколько воспитанников в детских приютах, над которыми ты шефствуешь, – ведь в какой-то мере они и наши с тобой дети. Воспользуемся правом на официальное усыновление, только и всего.
– Мне бы твой оптимизм, – покачала головой Луиза.
– Что-то не так? Почему ты такая грустная?
– Второй год меня тревожит головная боль. Стали частыми мигрени. И боли усиливаются. Медленно, но неумолимо мне становится все хуже и хуже. А мне всего тридцать два года. Я боюсь. Жутко, панически боюсь не справиться, не оправдать твоих надежд.
– Дорогая, что ты такое говоришь? – встревожился Император.
– Я умираю, – Луиза посмотрела Александру прямо в глаза взглядом полным горечи и страха. – Понимаешь?
– Врач…