Вечером Пыжов распорядился, чтобы староста купил на мирские деньги ведро водки, пива, закуски и доставил все в «Чаевное любовное свидание друзей», где разместились станичники, отдыхавшие перед тем, как выехать для расправы в соседние села.
Часа через два к старосте прискакал пьяный казак и приказал доставить в кабак семь баб помоложе и побойчей. Данила Наумович от такого приказа лишился языка. Казак огрел его плетью, ввалился в избу, увидел дочь старосты и начал гоняться за ней. Девка залепила ему здоровенную оплеуху и была такова.
К ночи в село вернулся из прихода Викентий. Таня рассказала ему обо всем, что произошло. Викентий тут же отправился в Нахаловку, где остановились Улусов и Пыжов, но земского начальника не оказалось: он уехал в Духовку к губернатору с докладом.
Через два дня, выпоров сотню мужиков в соседних с Двориками селах, Лауниц отбыл в Тамбов. За усмирение он получил орден, Улусов — высочайшую благодарность. Ничего не получил Рыжий Мишка Подлец, хоть и старался больше всех.
Возвратись в Дворики, Улусов проследовал к Ивану Павловичу, и здесь его ждал конфуз. Лавочник, зная настроение мужиков, наотрез отказался от аренды улусовской земли.
Глава седьмая
Пока Викентий искал земского начальника, Таня сидела на кухне и слушала рассказ Листрата. Его обмыли, рассеченную спину смазали кислым молоком и перевязали.
Он лежал на соломе, был весел и рассказывал, каким смешным чучелом выглядел Никита Семенович, упавший в грязь.
— Прямо сатана! Ну, сатана и сатана! — Листрат корчился не то от смеха, не то от боли.
— Лежи спокойно, дурачок, — остановила его Таня. — Нашел время смеяться…
— Да, барышня, да вы бы его видели! Водяной черт, ну, прямо как есть водяной! Меня бьют, а я со смеху давлюсь.
— Врешь! — прикрикнула на него Таня. — В такие минуты не до смеха.
— А я смеялся. Погляжу на земского, он весь дрожит, зуб на зуб у него не попадает, словно не нас порют, а его. Становой — тот уж именно подлюга! Он теперь у нас не заживется, я всем так сказал.
— Ну и дурачок! — Таня покачала головой. — Вот уж действительно выдумал, чадушко! Найдется какой-нибудь сумасшедший, прикончит Пыжова, а в ответе ты будешь — сам ему грозил.
— Ну и смеху же было!.. — отмахнулся от предупреждений Листрат.
— Сейчас смажем твою спину йодом, послушаем, как ты будешь смеяться.
— Не надо, барышня, — заныл Листрат. — Ну его, от него дерет хуже крапивы.
— Ничего, зато и заживет скорее. Лежи.
Она вышла. Через несколько минут в кухню робко вошел Чоба.
— Вона! — сказал он сочувственно. — Иссекли тебя, парень!
— Иссекли, Илюха.
— Больно, поди?
— Чувствительно. Хоть вой.
— Чоба не нашелся, что сказать.
— Ты небось насчет клада? — улыбнулся Листрат.
— И то.
— Рой один, Илья. Я, видишь, не могу. И писарь ушел из села.
— Вона! Куда?
— Не знаю.
— Боязно мне одному-то, Листрат. Сам знаешь: место заколдованное.
— Тебе клад должен открыться. Человек ты светлый, что стеклышко. Всю твою внутренность видно.
— И то. Тихий я.
— Ну и копай. Поправлюсь — подсоблю.
— Ныне не буду. Ныне день нехороший.
— Верно. Ты повремени недельки этак три-четыре. Нечистый покрутится около кургана, ничего не заметит, да и марш к себе в преисподнюю. А ты тут как тут!
— Ладно. Ну, я пойду. А как же Книга Печатная? Не нужна теперь, поди? Грамотку-то изорвал этот идол.
— Пригодится. Грамота без книги ничего не стоит, а Книга и без Грамоты силу имеет. Ты копай.
— Если найду, кому ее отдать?
— Учительнице. Или нашей барышне. Они люди ученые. Ну, ступай. Кланяйся Аленке. Бабу ты себе выбрал смышленую. Даст бог — поживете.
— И то! — Чоба вышел, пригнувшись на пороге, чтобы не задеть притолоки.
Таня принесла йод, чистые тряпки, вату. Вдвоем с Викентием они смазали и перевязали спину Листрата: тот орал как оглашенный.
— Хвастался, что под плетьми смеялся! Эх ты, герой-хвастун, — укоряла его Таня.
Покончив с перевязкой и приказав Листрату спать, Таня и Викентий пошли к Луке Лукичу.
Там орудовала Настасья Филипповна. Строго взглянув на вошедших, она проговорила:
— Вот до чего доводят бредни некоторых интеллигентов, — и ушла в угол отмывать кровь с рук.
Лука Лукич был в полном сознании. Фельдшерица сказала, что пуля пробила плечо, не задев кости, и вышла вон, миновав мышечные связки.
— Ну, что, Лука Лукич, пришлось пострадать? — спросил Викентий, садясь рядом с кроватью. — Говорил я вам, не затевайте скандала. Видишь, что получилось.
— Государя императора от меня, слышь, защищали, — ядовито усмехнувшись, сказал Лука Лукич.
— Чайку не хотите ли? — вмешалась в разговор Прасковья, жена Петра.
С ее толковой помощью Настасья Филипповна перевязала сначала Петра, потом Луку Лукича. Избитого Сергея взяла к себе родня, живущая поблизости от волостного правления.
— Собрать чайку, батюшка? Я прикажу Андрияну чурок наколоть.
Викентий отказался.
— Мы уже отпили, спасибо. Да, такие-то дела… — Он вздохнул.
Таня сидела безмолвная, понимая, что утешения были бы неуместны и смешны.