— Но большинство из этих людей христиане. Ей не нужно бояться христиан.
— Разве? — спросил Хусаин. — Наш опыт с мальтийскими рыцарями или другими защитниками веры показывает противоположное. Наши женщины в Алжире, например, изучили, что лучше умереть под мечом своего мужа, чем попасть в «милость» этих демонов, прикрывающихся именем Христа. Нет, мой друг. Если ты не примешь милость моего командира, когда она предлагается, тебе придется подчиниться его воле потом.
— Передай своему командиру, чтобы он плыл на Корфу, — сказал я. — Пусть будет так.
XIII
Через два дня остров Корфу появился на нашем горизонте. Подняв белый флаг, турецкий командир попытался поторговаться с губернатором Баффо за освобождение его заложников. Предложение, которое он послал, не вернулось. Ответ был настолько ясным, как будто мы были на центральной площади острова Корфу и наблюдали за казнью посланников: «Проклятые турки. Мы отправим вас в ад, прежде чем заплатим вам хотя бы один дукат». Дочь Баффо, я видел, ходила гордая и упрямая.
На третий день все корабли, находившиеся в бухте у острова Корфу (а их было четыре), направились к нам, выстроившись острым углом.
— Губернатор — полный дурак, — прошептал мне Хусаин. — И к тому же варвар. Какой человек будет атаковать корабль, на котором находятся его дочь и сестра?
Улуй-Али, в глазах Хусаина, сделал еще большее одолжение. Он развернул свои корабли и отплыл подальше, вместо того чтобы терять жизни в битве. Большая галера плелась за нами. Пробоина в ее корпусе, несмотря на попытки ее залатать, набирала все больше и больше воды. Но турки были готовы к этому. Они собрали нас всех на свои небольшие суденышки и наполнили их грузом как только возможно. Мне же предстоял выбор: останусь ли я с галерой и вернусь к моим соотечественникам или поплыву с турками?
С момента смерти моего дяди у меня не стало родственников и, следовательно, уверенного будущего в Италии. Хусаин был моим самым близким другом, и все же было очень тяжело решиться покинуть навсегда родную Венецию. София Баффо, должно быть, слышала это предложение мне, ибо ее глаза так и кричали: «Ты — трус, Виньеро. Я надеюсь, мой отец порежет тебя на ленточки за то, что ты оказался предателем».
Моя судьба была решена взглядом этих глаз, которые я ненавидел. «И она еще смеет обвинять меня в предательстве после того, что сотворила со всеми нами!» Я взобрался по лестнице на турецкий корабль и попрощался с Венецианским заливом.
Когда корфиотские корабли начали нападать на нас, турки обрубили тросы с галеры и освободили ее. Пока губернатор Баффо взбирался на борт и инспектировал ее, мы поймали попутный южный ветер и к закату были в безопасности в открытом море без единого корабля на горизонте.
— И куда мы теперь плывем, мой друг? — спросил я.
— В Стамбул, — ответил Хусаин со своей золотой улыбкой. На его языке это слово было слаще меда — слишком сладким, чтобы проглотить его сразу, но все же безумно желанным.
Два дня спустя монахиня отдала душу своему милосердному Богу. Через неделю после долгой, но безуспешной борьбы с болезнью умерла одна из служанок. Это была лихорадка, и она унесла жизни многих раненых, в том числе старого чернокожего Пьеро. Но я уже видел много смертей в море, и мне удавалось держать себя в руках. И чем больше времени я проводил с Хусаином, тем больше мне нравилась его компания. Песни и рассказы, которыми он развлекал меня, были новы и интересны для моего возраста, и я думал, как мне могли нравиться те детские сказки, которые он рассказывал мне раньше.
Я также стал немного изучать его язык. В действительности его родным языком был арабский, но политика исламского мира сейчас требовала знание турецкого, поэтому Хусаин относился с пониманием к моим трудам. Я знал слова приветствия и как торговаться по плаваниям с моим дядей, но теперь мои познания стали больше, чем просто фразы, которыми можно только смешить местных жителей. Это был другой цельный язык, имеющий не больше и не меньше значимости, чем итальянский, и, что еще важнее, он выражал целый новый мир, о чьем существовании я даже и не подозревал раньше. И хотя прежде я несколько раз был и в Антиохии и в Стамбуле, жизнь там казалась мне кукольным представлением, шоу, которое просто разыгрывалось перед нами и не могло быть реальностью.
Теперь я видел, что это не так. И страна, и ее люди, и их образ жизни — все это было реальностью. Я слушал этих людей, когда они садились вечерами на палубе и говорили о своих семьях, как делают моряки во всем мире, и я поставил под сомнение мое восприятие мира.