— Но ведь там моя квартира! — Шарлотта яростно рванулась, ее лицо побледнело от ужаса. — И все мои вещи — я же там живу. Это здание опасно, — настаивал рабочий — не рабочий, собственно, а один из жителей поселка, разрушающиеся дома охранялись добровольцами. — Вы посмотрите на трещины.
— Вижу их не первую неделю. Идемте, — нетерпеливо повернулась она к Фергессону, а затем легко поднялась по ступенькам и потянулась к входной двери.
Внушительная — стекло и хромированный металл — дверь сорвалась с петель и разлетелась вдребезги; острые как бритва осколки стекла сотнями брызнули во все стороны. Громко вскрикнув, Шарлотта попятилась, и тут же, прямо у нее под ногами, бетонное крыльцо стало рассыпаться; издав звук, похожий на громкий вздох, оно осело кучей белого порошка, бесформенной грудой легких, пересыпающихся пылинок.
Фергессон и рабочие подхватили беспомощную, барахтающуюся девушку, а Унтермейер бросился тем временем во взметнувшуюся облаком бетонную пыль и начал лихорадочно искать стальной ящик; в конце концов он нащупал его и облегченно вытащил на тротуар.
Придерживая Шарлотту, Фергессон и рабочие с трудом пробирались через останки крыльца; Шарлотта пыталась что-то сказать, но не могла, ее лицо судорожно подергивалось.
— Мои вещи! — прошептала она наконец.
— Ты ничего не повредила? — Фергессон неловко отряхивал одежду девушки. — У тебя все цело? В порядке я. — Шарлотта вытерла лицо, измазанное белой пылью и кровью. На ее щеке виднелась глубокая царапина, белокурые волосы слиплись плотной массой. Розовый свитер, юбка — вся одежда разодрана, превратилась в грязные тряпки. — Ящик, его вытащили?
— Здесь он, — бесстрастным голосом сказал Джон Доз. За все это время он даже не пошевелился.
Всем телом дрожа от страха и отчаяния, Шарлотта крепко вцепилась в Фергессона, прижалась к нему.
— Посмотри, — прошептала она, показывая испещренные белыми пятнами руки. — Чернеет.
Толстый слой пыли, лежавший на ее руках, начал темнеть. Быстро, прямо у них на глазах пыль стала сперва серой, а затем угольно-черной. Изодранная одежда девушки потускнела, сморщилась, а затем, словно высохшая шелуха, потрескалась, посыпалась на землю.
— В машину ее, — скомандовал Фергессон. — Там есть одеяло, из нашего поселка.
Они с Унтермейером завернули дрожащую девушку в толстое шерстяное полотнище и усадили ее в бьюик. Шарлотта сжалась, в широко раскрытых глазах стоял ужас, ярко-красные капли крови медленно соскальзывали по измазанной черным пеплом щеке то на синюю полоску одеяла, то на желтую…
Фергессон подцес к ее судорожно подергивающимся губам раскуренную сигарету.
— Спасибо, — сказала, а скорее, всхлипнула Шарлотта. Трясущаяся рука с трудом нащупала сигарету. — Что же нам теперь делать, Аллен? Фергессон осторожно стряхнул с белокурых волос девушки почерневшую пыль.
— Сейчас поедем, и я покажу ему привезенные оригиналы. Может, он сумеет что-нибудь сделать. Новые вещи, которые надо печатать, всегда повышают их тонус. Как знать, может, он и оживет немного.
— Ведь он не спит, Аллен. — Голос Шарлотты дрожал от ужаса. — Он умер, si это знаю.
— Жив он еще, — хрипло возразил Унтермейер, однако все они понимали безнадежность положения.
— Он отложил яйца? — негромко поинтересовался Доз.
— Пытался, — выражение лица Шарлотты говорило все и без слов. — Несколько штук проклюнулось, но не выжил ни один. Там есть еще яйца, я видела, но…
Она замолчала. Все всё понимали: отчаянная, напряженная борьба за сохранение человеческой расы сделала билтонгов бесплодными. Мертвые яйца, погибающее потомство…
Фергессон скользнул за руль и резко захлопнул дверцу; она закрылась плохо — покоробился металл, а может — просто какая-нибудь случайность. У него волосы встали дыбом от ужаса. И здесь неидеальный оттиск — при печатании искажен какой-то элемент, крохотный, микроскопически малый, но — искажен. Скиселен даже этот шедевр, этот роскошный сверкающий бьюик. Значит, билтонг их поселка тоже начинает уставать. Рано или поздно то, что произошло с Чикагским поселком, произойдет и со всеми…
Вокруг парка рядами выстроились неподвижные, ни звука не издающие автомобили. Сам парк полон людей, у каждого — вещь, которую нужно отпечатать, отчаянно нужно. Фергессон заглушил двигатель и спрятал ключи в карман.
— А ты выдержишь? — спросил он Шарлотту. — Может, останешься лучше здесь?
— Ничего со мной не случится, — попыталась улыбнуться Шарлотта.
Теперь на ней были брюки и спортивная рубашка, подобранные Фергессоном среди остатков рассыпавшегося магазина одежды. Никаких угрызений совести он не ощущал — товар усеивал всю мостовую; какие-то мужчины и женщины апатично его ворошили, выбирая что-нибудь подходящее. Эти вещи прослужат не больше нескольких дней.