— Это Ваццуки, — ответил тот. — Без сомнения, это он. Вот почему проворовавшиеся чиновники были помилованы — настоящий Ваццуки наказал бы их, не раздумывая! Даже сейчас от него веет величием и властью.
— Отчего же наступила смерть? — пробормотал доктор. — Господа, разойдитесь-ка, позвольте мне его осмотреть!
Лорс расстегнул одежду покойника и обнаружил на его крепком, хотя и сухощавом теле множество застарелых шрамов — таких, словно когда-то несчастного изрубили саблями и пропустили через мясорубку.
— Если он выжил после такого, то что могло свалить его теперь? — рассуждал вслух врач, вынимая из саквояжа зеркальце. — Будьте добры, посветите мне кто-нибудь сюда!
Лорс поднес зеркальце к губам Ваццуки. Едва заметно поверхность затуманилась.
— Он жив и дышит! — воскликнул врач. — Все жизненные циклы в нем приостановлены, но не прекращены! Я не знаю, как это случилось, но вспоминается мне одна история из молодости. Я был тогда только помощником доктора Кирбараса, еще при Ананте XIX. Позвали нас тогда в дом к одному чиновнику из месината — мол, жена его преставилась, а отчего — неведомо. Вот и надо было убедиться, что своей смертью померла бабенка, а то слуги слышали, как на ночь глядя они кричали с супругом друг на дружку, да и сам чиновник той ссоры не отрицал. И так, и эдак ворочал ее Кирбарас — никаких признаков того, что ей помогли расстаться с душой. И выглядела она так, словно только что померла, а мы с доктором смогли прибыть аж на третьи сутки после того, как муж, проснувшись утром, увидел, что жена померла. «Вскрыть надобно, чтобы точно знать!» — объяснил Кирбарас градским сыскарям из месината. А тем-то что: надо — так режь. Лишь бы месинаре отчитаться, что не было смертоубийства. Или что было… Да тут такой гвалт поднялся! Оказывается, одна из прислужниц, очень любившая хозяйку, убивалась и просила повременить с разрезанием. Мол, пустите сначала меня — попрощаться! Доктор рукою махнул — пусть, дескать, прощается, чего уж теперь. А девка та хвать зеркальце — и ко рту его, покойницы-то. Та ведь после осмотра Кирбарасом без маски лежала. Глядь — а на зеркале чу-у-уть заметное пятнышко от дыхания. Живой оказалась покойница наша. Вот такие чудеса!
— И что с нею было потом? — поинтересовался Вальбрас, а Ольсар согласно перевел взгляд с него на доктора.
— Месяца три спала да спала — не ела, не пила, не, прошу прощения, по нужде… Словом — труп и труп, разве что не мертвый. А однажды вдруг проснулась — и ничего не знает, что в те три месяца было, все ей мнилось, что будто только вчера спать легла. Осмотрел ее Кирбарас и никаких хворей не нашел. Прожила она потом еще десять лет и уже по-настоящему преставилась в возрасте пятидесяти семи… или девяти… уж точно и не вспомню ее возраст…
Ольсар склонился над Ваццуки и аккуратно ощупал его одежду.
— Значит, подданные решили, что Ваццуки помер раньше предсказанного срока и тайком его подменили? — спросил Вальбрас, наблюдая за действиями сыскаря.
— Кто знает, как там было…
— Хм! — победно вскричал вдруг Ольсар и вынул из-за подкладки полы камзола месинора небольшой свиток. — Ваццуки — хитрый змей, но тот, кто подложил сюда это — хитрее. Тот, кто подложил это сюда, знал, что он жив. И, думаю, скоро он вернется сюда забрать ожившего Ваццуки.
— Надеюсь только, это не произойдет сейчас! — буркнул Вальбрас.