– Хорошо, – ответила я. И сердце мое стукнуло. Вот оно, сердце, и нарисовало. И пронеслось что-то хорошее, теплое, горячее, что заставило Сашу тут же улыбнуться, взъерошить волосы, в которых был снег. – Все вообще не так, как я думала, – сказала я, уверенная, что он не поймет, о чем я.
Он улыбнулся, а я пошла первая прочь, потому что совсем не хотела стоять и смотреть, как уходит он. Если бы не Саша, так неожиданно подвернувшийся мне в эти дни, возникший как ниоткуда, я бы многого не поняла о своих родителях. Я обернулась. Его уже не было видно, пошел плотный, густой снег. Я даже не знала, стоит он еще там или уже ушел, поспешил на дежурство.
Смешно… И странно… И хочется плакать и смеяться одновременно. И хочется, чтобы все это было правдой – и Саша с его хорошей улыбкой, и папа, которому мама сейчас подливает и подливает несладкий чай, растерянно поправляя очки, и белый-белый мир, в котором я пока могу нарисовать, все, что хочу… И горячие, невидимые нити, которые заставляют бежать друг к другу, надеяться, ждать, прощать и – мучаясь, сомневаясь, отчаиваясь, любя – быть на этом белом свете.