В блиндаже старшего лейтенанта Охрименко на неструганных досках, изображавших скамейки, сидели два командира взвода — лейтенант Стригачев, старшина Белугин и старшина роты Мамонов. Немного позже пришел еще какой-то офицер и молча сел рядом с Охрименко. Совещание началось. Перед командиром роты лежала развернутая карта-километровка, на которой жирным черным карандашом были нарисованы стрелы. В блиндаже пахло мокрой землей, сапогами, овчиной, а от раскаленной железной печки несло жаром, поэтому Мухин начал дремать. Сквозь густой махорочный дым слабо угадывались лица, голоса доносились глухо и невнятно, лампа, заправленная смесью солярки и бензина, нещадно дымила. Вскоре Мухину сделалось легко и приятно, словно тело его погрузилось в теплую, чистую воду. Не доставая дна, он стал разгребать эту воду руками, а затем поплыл, свободно держась на воде, ощущая затылком жаркие лучи крымского солнца…
Разбудил его чей-то невежливый толчок.
— Шапку подпалили, товарищ младший лейтенант.
Старшина Мамонов говорил громко, рассчитывая повеселить других и заранее улыбался. — В училище выдали? У нас таких нет. Если желаете, могу обменять.
— Спасибо, не надо, — сказал Мухин, беря шапку, в самом деле поджаренную спереди.
— Выйдите на воздух, младший лейтенант, — сказал Охрименко, — натопили — хоть парься.
— Прямо вошебойка какая-то! — радостно подхватил командир первого взвода, выскакивая наружу следом за Мухиным.
С минуту они оба — Мухин, чтобы прогнать сон, Стригачев так, из солидарности… — натирали снегом шею и щеки.
— Я тут, можно сказать, старожил, — говорил Стригачев, выбирая снег почище, — третий месяц на передовой и— ни одной царапины. Для командира взвода это — рекорд. Вместе с Мишей Тpёпoвым и Колей Званским сюда прибыли. Кольку сразу же убили, а нам с Мишкой повезло…
— Званский… он что, до меня вторым взводом командовал? — спросил Мухин.
— Скажешь тоже! — Стригачев выпростал подол гимнастерки, вытер им лицо, шею. — До тебя во втором взводе человек шесть перебывало. Это при мне только, а так, наверное, больше.
— И все убиты? — вырвалось у Мухина.
Стригачев надел шапку, ребром ладони проверил положение звездочки.
— Зачем все? Некоторые по госпиталям разлетелись. А последний, так тот и вовсе живой. Да что я говорю! Ты же от него взвод принимал. Лешка Карабан — тоже кореш.
Мухин хотел сказать, что ничего ни от кого не принимал, но тут плащ-палатка над входом дрогнула и старшина Мамонов сказал:
— Ну что же вы, товарищи! Ждем ведь!
Старшему лейтенанту Охрименко года двадцать три— двадцать четыре. Толстогубое лицо с мясистым, неправильной формы носом, небольшие серые глаза с черной точкой-зрачком, тяжелая нижняя челюсть, крепкая загорелая шея с острым, как резец, кадыком…
— Сюда глядите, на карту! Вот он, этот самый пищепромкомбинат, будь он неладен. С него весь берег простреливается. Вот здесь река делает петлю… Потом на местности сами увидите, а пока пометьте у себя… Река, конечно, подо льдом, но кое-где в последние дни полыньи появились, так что не очень надейтесь на лед. Высокий берег немцы использовали как естественное препятствие, понарыли траншей, укрытий. Вот здесь и здесь предполагаются ДЗОТы. Хотя я не уверен, что их только два. Скорей всего, много больше. Где они — выяснится при наступлении. Пулеметных точек замечено десять. Шесть вдоль линии обороны — отметьте их — и четыре на самом промкомбинате.
— Какой промкомбинат? — сказал Стригачев. — У меня обозначено «мельница».
— И у меня, — подтвердил Белугин, — ошиблись, что ли?
— Нет, не ошиблись, — Охрименко на секунду выпрямил спину, — мельница и есть. Плотина при ней. Была… Еще что-то, наверное, было. Может, пекарня, вот и назвали пищепромкомбинатом. Да не в этом дело. Само здание— вроде крепости. Разведчики говорят: стены — в полметра толщиной. На совесть строил чертов купец! В феврале здесь батальон морской пехоты полег — не нашим ребятишкам чета… В общем, тот орешек.
— И нам его брать? — не выдержал Мухин.
Охрименко поискал его глазами.
— Торопишься?
— Хотел уточнить, товарищ старший лейтенант…
— Уточняю: промкомбинат брать не нам, это задача батальона. Нам — только кладбище. При нем — часовня. Тоже орешек…
— Древняя?
— Чего? — крупная голова с тяжелой челюстью приподнимается над светильником — Охрименко хочет знать, кто спросил.
— Часовня, спрашиваю, древняя?
Стригачев. Этот шуток не любит. Если спрашивает — значит, надо.
— А черт ее знает.
— Ясно, товарищ старший лейтенант.
— Да тебе не все равно?
— В древних храмах, а иногда и часовнях, делались подземные ходы. На случай неприятельской осады. Нам бы он здорово помог. Если, конечно, есть…
Охрименко некоторое время задумчиво чешет карандашом ухо.
— По данным разведки ничего такого нет. — Ну, если найдем — наше счастье, не найдем — без него обойдемся. Значит, часовня. Отметьте у себя… А село называется Залучье. Наверное, потому что река здесь этакий финт делает…
— Наверное, древняя, — с надеждой заключает Стригачев, — тракт старинный, значит, и часовня старинная.