Еще дальше в плане концептуальных новаций идет Джон Гэвента [Gaventa, 1980], попытавшийся реализовать на практике «трехмерную» концепцию власти С. Льюкса. Его главная цель была сформулирована более амбициозно, чем Кренсоном: последний не ставил задачу непременно доказать наличие «второго лица власти», а лишь опирался на идеи Бахраха и Бараца, тогда как Гэвента стремился подтвердить валидность концепции Льюкса и, развивая ее, продемонстрировать, как происходит их взаимодействие, обеспечивающее эффективность и стабильность властных отношений.
В центр своего исследования Гэвента поставил институционализацию и механизм поддержания «колониального» контроля, установленного международной горнодобывающей корпорацией в горном шахтерском регионе Клеар Фолк Уэлли. Рассматривая историю формирования и развития властных отношений, он показывает, как в реальной практике проявляется взаимосвязь различных «лиц власти». Первое «лицо» – способность навязать волю в условиях открытого конфликта – активно обнаруживает себя на начальных этапах установления господства корпорации, когда были приняты решения, обеспечивающие главные экономические и политические интересы ее собственников; далее социальный и политический конфликт все чаще принимал скрытые (латентные) формы (непринятие решений и использование институциональных преимуществ) и (или) снимался в результате успешного воплощения идеологической гегемонии («третье измерение власти»), которому в исследовании уделяется особое внимание. В итоге
Тенденция к поиску скрытых форм власти с самого начала стала объектом критики, прежде всего из плюралистического лагеря, а результаты исследований Кренсона и Гэвенты вызвали весьма неоднозначную реакцию со стороны научного сообщества. Их критика осуществлялась в двух направлениях. Во-первых, несмотря на широкий резонанс, идея многомерности власти не получила всеобщего одобрения. Поэтому и основанные на ней модели власти подверглись концептуальной критике. Причем обстоятельные возражения были высказаны не только «ранними» критиками многомерных концепций власти (Р. Даль, Н. Полсби, Р. Волфинджер, А. Брэдшоу, Дж. Дебнем), но и современными авторами (К. Доудинг, К. Хейвард)[63]
. Во-вторых, многих критиков так и не убедили аргументы, касающиеся того, что именно властные отношения стали причиной покорности жителей Гэри и населения Клеар Фолк Уэлли. По их мнению, исследователи не уделили достаточного внимания проблемам коллективного действия, стратегии и тактике сопротивления господству, что и поставило под сомнение ключевые выводы исследований (см. [Polsby, 1980: 214–217; Jenkins, 1982: 316; Dowding, 1991: 42–43, 92-ЮЗ]). А главное, убеждены критики, покорность людей не обязательно является следствием чьей-то власти; она может быть вызвана и другими обстоятельствами, например, структурой ситуации и (или) нехваткой соответствующих ресурсов. Поэтому не следует за всеми проявлениями «неестественного» поведения людей видеть действие скрытых практик власти[64].В 1960-1980-х годах широкое распространение получили марксистские исследования власти в городских сообществах. Неомарксисты опирались на иную методологию исследования и специфический концептуальный аппарат, предложив новые способы решения во многом тех же проблем. Рост их популярности был обусловлен не только трудностями, имевшими место в плюралистических и элитистских подходах, но и рядом новых моментов, обозначившихся в городской политике начиная с 1960-х годов (снижение налоговой базы городов, расовые волнения и другие формы протеста, активизация общественных движений на местах, реагирующих на попытки структурирования городского пространства в интересах отдельных групп, и др.), которые оказались в фокусе марксистских исследований. В этот период влияние марксистских подходов в изучении городской политики было довольно значительным: «В 1970-е годы произошло нечто в изучении местной политики, – пишет Джерри Стоукер, – она приобрела марксизм, точнее, марксизм приобрел ее» [Stoker, 2000: 1].