Я не мог покинуть Суринам, не побывав в районе Корони, обитатели которого стали столь дороги моему сердцу вследствие своей репутации самых ленивых людей в Суринаме — их называют не иначе как
Такова, во всяком случае, легенда, бытующая в Парамарибо. Джонни, бармен в „Палас Отеле“, который знал Корони и ту самую единственную индийскую семью, предложил сопровождать меня, и однажды рано утром мы отправились в поездку за сто миль. За городом дорога была без покрытия и вся в таких траншеях и выбоинах, которые мог учинить разве что проход танка. Велосипедисты были в масках против пыли, а бесчисленные дорожные рабочие — в защитных очках.
Земля была плоская, неизменно плоская. Лес начинался сразу за хижинами, вытянувшимися вдоль дороги как по ниточке. Суринам малонаселенная страна. Здесь он выглядел заброшенным, запущенным, ничьим и ни к чему не имеющим отношения, с обитателями, в основном яванцами, затерянными в непонятном пейзаже, настолько однообразном, что не возникало никакого желания его понять. Но у каждой хижины был свой огородик: жили здесь не рабы с побережья Британской Гвианы.
Прохладные рощи кокосов с мягкими белыми пятнами солнечного света возвещали начало Корони. Мы остановились под свесами китайской лавки, и я стал разыскивать de luie neger. На той стороне дороги в тени чахлого дерева сплетничали три старика. Тайком — из-за сведений о враждебности к чужакам — я приготовился сфотографировать их. Сфотографировал: позируют с застывшими улыбками. Один человек заливал воду в бочку на воловьей упряжке — он тоже тут же стал позировать, приказав своему сыну улыбнуться. Другой вез на руле велосипеда мешок кокосов, очевидно, направляясь к знаменитой масляной фабрике. Больше вокруг никого не было. Я убрал фотоаппарат. Я ожидал встретить нечто более пасторальное, менее знакомое, чем обветшалая вест-индская деревня с бетонными административными зданиями и лавками из дерева и рифленого железа.
Под высоким раскаленным небом на север к морю простираются плоские поля, пересекаемые длинными прямыми каналами, в которых, накренясь, лежали в грязи несколько лодок с мачтами, как у Ван-Гога. Мы прошли к кокосовым плантациям, где росла густая трава, канавы тоже заросли, а большие и злобные москиты прокалывали своими жалами мои брюки и териленовые носки. Небольшие серо-черные деревянные дома на низких сваях стояли в чистых земляных дворах, пропеченных солнцем, и во дворах росли гранатовые деревья, три-четыре на каждый дом. На каждом дворе лежала небольшая груда кокосов и была маленькая деревянная палатка со скромным ассортиментом фруктов: два-три апельсина, возможно, дыня, два-три граната, больше ничего: один прилавок напротив другого, через травянистую пешеходную дорожку и глубокие канавы. Опасно узкая доска, а иногда просто поваленный ствол кокосовой пальмы соединяли края канав.
У Джонни, бармена, было семеро детей, и он хотел взять с собой в Парамарибо немного фруктов. Он пересек канаву, вошел во двор, поднялся на крыльцо и постучал в закрытую дверь, над которой голубой краской было написано: God is boven alles.
[14]Окно отворилось, Джонни объяснил, что ему надо. Вскоре открылась дверь, и негр, подтягивая брюки, спустился босой во двор, собрал, только пару раз встав на цыпочки, несколько гранатов с низких деревьев, дал их Джонни, получил несколько монет, вежливо простился, поднялся по ступенькам и снова закрыл дверь.