— Не будем пока гадать, Наталья Михайловна, — Антон вздохнул. — Послушаем, что скажет Вася Сипенятин, узнав о смерти Пряжкиной. Разрешите, я сам побеседую с ним. Замысел один есть.
— Беседуйте!
Сипенятин долго усаживался на стуле, словно сознательно оттягивал начало допроса. Затем с любопытством посмотрел на Маковкину, улыбнулся ей и, кивнув на микрофон, с наигранной бодрецой сказал Антону:
— Поехали, гражданин инспектор.
Антон показал снимок полуобнаженной Пряжкиной, ничком лежащей на берегу реки:
— Еще один труп, гражданин Сипенятин…
— Ну и что?.. — На Васином лице появилось недоумение. — По мне, теперь пусть хоть пол-Новосибирска угробят. Я ж который день как пойманный орелик сижу за решеткой.
Антон взял другой снимок, где Пряжкина была снята лицом кверху. Показав его Сипенятину, спросил:
— Узнаете?
Сипенятин сосредоточенно замер. Помолчав, нахмурился и с наигранным возмущением заговорил:
— Вот гад в Новосибирске завелся! Одним почерком работает! Раздевает баб и…
— А кого он еще раздел? — быстро перебил Антон.
— Как кого? Ту, чью сумку мамаше моей подбросили.
— Откуда знаете? Я ведь ее снимок вот так, как этот, вам не показывал…
Сипенятин растерялся и, стараясь исправить свой промах, торопливо спросил:
— Чо, инспектор, зазноба продолжает меня топить?
Антон положил фотоснимки на стол:
— Дело значительно хуже, Василий… Не Звонкова вас уличает, а соучастники, с которыми вы связались.
— Сивый никогда в групповых делах не участвовал, — нахмурясь, проговорил Сипенятин. — Я один на один работаю.
Случай был самый подходящий, чтобы проверить предположение Степана Степановича Стукова относительно подделанной иконы, и Антон спросил:
— За что последнее наказание отбывали?
— За бабкину икону.
— Сами ее подделали?
Сипенятин словно приготовился к прыжку.
— От бабки такая досталась. А чо?..
— Неправду говорите, вот что. — Бирюков разложил около десятка фотографий, среди которых были и снимки лиц, причастных к делу Холодовой. — Может быть, скажете, кто из этих людей мастер по подделке икон?
— Чего старое ворошить? — насупясь, буркнул Сипенятин. — За икону я три года от звонка до звонка в зоне оттрубил.
— Напрасно строите «джентльмена», когда вас снова без зазрения совести толкают на скамью подсудимых.
Вася не проронил ни слова, но по насупленному лицу можно было понять, что он мучительно борется с собой. Чтобы вызвать его на откровенность, сейчас следовало очень быстро найти какой-то, пусть незначительный, довод. Антон, не теряя времени, достал из сейфа сумку Холодовой и, поставив ее на стол, строго проговорил:
— Теперь, как понимаете, не тремя годами пахнет. Кстати, в этой сумке были деньги. Где они?
— Там всего двести рублей было, — ухмыльнулся Сипенятин.
— Откуда у вас три тысячи взялось?
— Я ж говорил уже: пахан дал.
— Какой? За какую услугу?
Словно решив, что терять нечего, Вася поморщился и ткнул пальцем в фотографию Степнадзе.
— Вот этот пахан. Расплатился за то, что я не заложил его перед последней отсидкой.
— Рассказывайте все по порядку.
Сипенятин повернулся к Маковкиной:
— Корреспондентка?..
— Следователь прокуратуры, — сухо ответила та.
— А-а-а… — На Васином лице появилось разочарование. Опять повернувшись к Антону, он усмехнулся. — Однажды такая же симпатичная про меня писала в газетке. «Из зала суда» статья называлась. Кореша с воли присылали в зону. Хотел сберечь на память, а один щипач искурил…
— Говорите по существу, — оборвал Антон.