Я в комнате той, на диване промятом,где пахнет мастикой и кленом сухим,наполненной музыкой и закатом,дыханием, голосом, смехом твоим.Я в комнате той, где смущенно и чинностоит у стены, прижимается к нейчужое разыгранное пианино,как маленький памятник жизни твоей.Всей жизни твоей. До чего же немного!Неистовый, жадный, земной, молодой,ты засветло вышел. Лежала дорогапо вольному полю, над ясной водой.Все музыкой было — взвивался ли ветер,плескалась ли рыба, текла ли вода,и счастье играло в рожок на рассвете,и в бубен безжалостный била беда.И сердце твое волновалось, любило,и в солнечном дождике смеха и слезвсе музыкой было, все музыкой было,все пело, гремело, летело, рвалось.И ты, как присягу, влюбленно и честно,почти без дыхания слушал ее.В победное медное сердце оркестракак верило бедное сердце твое!На миг очутиться бы рядом с тобою,чтоб всей своей силою, нежностью всейпонять и услышать симфонию боя,последнюю музыку жизни твоей.Она загремела, святая и злая,и не было звуков над миром грозной.И, музыки чище и проще не зная,ты, раненный в сердце, склонился пред ней.Навеки. И вот уже больше не будетни счастья, ни бед, ни обид, ни молвы,и ласка моя никогда не остудитгорячей, бедовой твоей головы.Навеки. Мои опускаются руки.Мои одинокие руки лежат…Я в комнате той, где последние звуки,как сильные, вечные крылья, дрожат.Я в комнате той, у дверей, у порога,у нашего прошлого на краю…Но ты мне оставил так много, так много:две вольные жизни — мою и твою.Но ты мне оставил не жалобу вдовьюмою неуступчивую судьбу,с ее задыханьями, жаром, любовью,с ночною тревогой, трубящей в трубу.Позволь мне остаться такой же, такою,какою ты некогда обнял меня,готовою в путь, непривычной к покою,как поезда, ждущею встречного дня.И верить позволь немудреною верой,что все-таки быть еще счастью и жить,как ты научил меня, полною мерой,себя не умея беречь и делить.Всем сердцем и всем существом в человеке,страстей и порывов своих не тая,так жить, чтоб остаться достойной навекии жизни и смерти такой, как твоя.1942