Читаем Столкновение в понедельник полностью

— Можно подождать хоть минуту! — Врач напоминал скульптора, который пытается отделать две мраморные статуи сразу. — Ну-ка, положите одного на пол!

— Внизу холодно, как в могиле, — заметил Ге-бер Финн. — Наверху хоть тепло от наших разговоров.

— Однако, — тихо сказал смущенный американец, — я в жизни не слышал о подобных авариях. Вы совершенно уверены, что там не было ни одной машины? Только эти двое на велосипедах?

— Только! — загрохотал старик. — Если кто жмет, так что пот прошибает, то, считай, накручивает миль тридцать пять в час, а если под гору, то и все пятьдесят — пятьдесят пять миль. То-то у них, голубчиков, и посшибало начисто все фары.

— Разве это не запрещено?

— К черту правительство с его постановлениями! Вот они гонят из города домой без огней, как будто дьявол сидит на запятках, и — трах! — оба по одной стороне дороги на перекрестке. Всегда держись противоположной стороны, так безопасней, вот что они говорят. Но посмотри-ка теперь на этих парней: местечка целого нет, и все из-за этих болтунов в правительстве. Один, скажем, помнит про это правило, а другой забыл. Уж лучше бы эти чиновники помалкивали. Вот эти двое умирают…

— Умирают?.. — Ужас сковал американца.

— Что же помешает, кроме тумана, двум здоровенным парням, которые как оглашенные несутся по дороге из Килкока в Мейнут, разбить свои котелки в лепешку? Двое сшибаются, как крикетные шары — только воротца летят! Представляешь, два таких лба налетают друг на друга, будто всю жизнь не виделись. Велосипеды вон сцепились, как коты на крыше. А потом — бряк на землю и ждут смерти.

— Нет, правда, неужели они?..

— В прошлом году в нашем свободном государстве ночи не проходило, чтобы кто-нибудь после такого вот столкновения не отдал богу душу.

— Вы хотите сказать, что больше трехсот велосипедистов в Ирландии…

— Милосердный бог тому свидетель.

— Я никогда не езжу ночью. — Гебер Финн взглянул на стойку. — Я хожу пешком.

— Тогда он собьет тебя. — Старик был неумолим. — На колесах или пешком, всегда найдется идиот, который торопит свою смерть. У него скорее кишки лопнут, чем он окликнет человека. Какие люди были изувечены или остались калеками! А у других голова потом болела всю жизнь.

Старик дрожал и щурил глаза.

— Иной раз думаешь, что людям нельзя давать в руки такой сложный механизм, правда?

— Три сотни каждый год! — Американец не мог прийти в себя. — Мы так и будем стоять здесь? — Он беспомощно показал рукой на стойку. — Здесь есть больница?

— Когда луна не светит, — гнул свое Гебер Финн, — лучше идти полем, подальше от дьявольских дорог. Я вот дожил до пятого десятка.

— Ну-у… — Люди зашевелились.

Врач увидел, что он слишком долго хранил молчание и начал терять аудиторию. Теперь он завладел всеобщим вниманием, выпрямившись у стойки и издав протяжное «та-а-ак…».

Ропот быстро смолк.

— У этого, — показал врач, — синяки, рваные раны и безумная головная боль на две недели. А вот другой… — он сосредоточенно вглядывался в восковое, смертельно бледное лицо. — Сотрясение мозга.

— Сотрясение! — Громкий вздох вырвался из грудей.

— Он выживет, если быстро доставить в клинику Мейнута. Кто отвезет его на машине?

Все, как один, обернулись к американцу. Ему показалось, будто одним мягким толчком его перебросило с дальнего края этого мистического происшествия в самую середину. Он вздрогнул, вспомнив площадку перед заведением Гебера Финна — там сейчас стоял только один автомобиль. Он торопливо кивнул.

— Ну, вот и прекрасно. Ну-ка, тащите этого парня в машину нашего хорошего друга!

Все бросились поднимать тело — и вдруг замерли: американец что-то проговорил, потом обвел всех рукой и поднес пальцы с остриженными ногтями ко рту. Этого жеста здесь, где напитки водопадами низвергались со стойки, не требовалось:

— Кружку на дорогу!

Теперь и один из потерпевших внезапно пришел в себя, увидел протянутую к губам кружку.

— Хлебни, парень, да расскажи, что с вами стряслось.

Одним телом на стюйке стало меньше; другого унесли, и было слышно, как на улице его все сразу впихивают в машину. В комнате остались лишь американец, врач, второй потерпевший и два приятеля, тихо бранившихся между собой.

— Допейте свой стакан, мистер… — сказал доктор.

— Мак-Гир, — машинально ответил американец.

— Господи, да вы ирландец!

«Какой из меня ирландец!» — думал американец, по имени Мак-Гир, тоскливо оглядываясь вокруг; его взору представился велосипедист, который дожидался, когда все вернутся и начнут расспрашивать его, пол в пятнах крови, два велосипеда, оставленные возле двери, как реквизит в ярмарочном балагане, темная ночь, поджидавшая его за дверью; он слышал мерный гул и рокот голосов, мягко звучавших в подушке ирландского тумана.

«Нет, — подумал американец, по имени Мак-Гир, — может быть, я и ирландец, но не совсем».

— Доктор, — услышал он свой голос и звон монеты о стойку, — у вас часто бывают аварии автомобилей, столкновения людей в машинах?

— Только не в нашем городе. — Врач презрительно махнул головой на восток. — Если вам нравятся такие развлечения, поезжайте в Дублин.

Перейти на страницу:

Все книги серии Брэдбери, Рэй. Сборники рассказов: 05. Лекарство от меланхолии

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза