— Со мной все в порядке, — ответил Долдри, — а вот моему отцу взбрело в голову не проснуться утром в понедельник. Три дня назад мы его похоронили.
— Заходите, я напою вас чаем, — пригласила его Алиса.
Долдри поставил чемодан и последовал за соседкой. Поморщившись, он рухнул в кресло. Алиса подвинула табурет и села напротив.
Долдри рассеянно смотрел на стеклянный потолок. Уважая его чувства, девушка молчала, и так прошел почти час. Потом Долдри вздохнул и встал.
— Спасибо, — сказал он, — это именно то, что мне было нужно. Теперь пойду к себе, приму душ — и спать.
— Прежде чем спать, приходите поужинать, я приготовлю омлет.
— Мне что-то есть не хочется.
— И все же поешьте, так надо, — сказала Алиса.
Немного погодя Долдри вернулся. На нем был свитер, фланелевые брюки, волосы все еще растрепаны, под глазами круги.
— Простите за мой вид, — сказал он, — кажется, забыл у родителей бритву, а другую искать уже поздно.
— А вам идет борода, — ответила Алиса, впуская его.
Они поужинали за сундуком, Алиса открыла бутылку джина. Долдри охотно выпил, но аппетита у него не было. Только из вежливости он заставил себя съесть немного омлета.
— Я дал себе слово, — сказал он, когда повисло молчание, — однажды поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Объяснить ему, что я живу так, как захотел сам. Я никогда не судил его, хотя и стоило, и надеялся, что он так же поступит со мной.
— Даже если он запрещал себе говорить это вслух, я уверена, он вами восхищался.
— Вы его не знали, — вздохнул Долдри.
— Что бы вы ни думали, вы его сын.
— Я сорок лет страдал оттого, что его нет рядом, и привык к этому. А теперь, когда он умер, почему-то стало еще больней.
— Я понимаю, — тихо сказала Алиса.
— Вчера вечером я зашел к нему в кабинет. Мать застала меня за тем, что я рылся в его столе. Она подумала, я ищу завещание, а я сказал, мне плевать, пусть брат с сестрой об этом волнуются. Единственное, что я надеялся найти, — записку или письмо, которое он мне оставил. Мать обняла меня и сказал: «Бедный мой мальчик, он ничего тебе не написал». Я не мог плакать, когда гроб с его телом опускали в землю. Я не плакал с того лета, когда мне было десять: я тогда упал с дерева и здорово расшиб коленку. Но сегодня утром, когда дом, в котором я вырос, исчезал в зеркале заднего вида, я не смог сдержаться. Пришлось встать у обочины, я не разбирал дороги. Показалось таким нелепым, что я сижу в машине и плачу, как ребенок.
— Вы и стали снова ребенком, мистер Долдри, вы только что похоронили отца.
— Смешно… Знаете, если бы я стал пианистом, он бы, наверное, мною гордился. Может, даже ходил бы на мои концерты. Но живопись его не интересовала. Для него это была не профессия, в лучшем случае увлечение. Что ж, зато его смерть стала поводом повидаться со всеми родными сразу.
— Вам стоило бы написать его портрет и повесить в родительском доме где-нибудь на почетном месте, в отцовском кабинете например. Я уверена: где ни был сейчас ваш отец, он был бы глубоко тронут.
— Какая чудовищная идея! Я не настолько жесток, чтобы подложить матери такую свинью. Хватит мне ныть, я и так злоупотребил вашим гостеприимством. Омлет был изумительный, а джин, которым я тоже несколько злоупотребил, — еще лучше. Раз вы поправились, я дам вам еще один урок вождения, когда буду, скажем так, в лучшей форме.
— С удовольствием, — ответила Алиса.
Долдри попрощался с соседкой. Он всегда держался очень прямо, но сейчас немного сутулился и шел нетвердой походкой. На площадке он остановился, вернулся к Алисе, забрал джин и ушел к себе.
После ухода Долдри Алиса сразу легла. Она очень устала, и ее тут же сморил сон.