Его ответный выпад — ответом и не назовешь! — был гладок, как шелк.
— Мэтью, она была очень расстроена всем случившимся. Думаю, вы и сами это понимаете.
— А могу я с ней поговорить?
— Не думаю, что сейчас удобное для этого время.
Черт, какой менторский тон!
— Когда же, по-вашему, будет «удобное время»?
— Полагаю, в данный момент нам лучше прервать этот разговор, — вежливо, но твердо заявил он. — До свидания, доктор.
У меня было сильное предчувствие, что с семейством Далессандро я общаюсь в последний раз, поэтому я был полон решимости не класть трубку, а высказаться до конца.
— Черт побери, господин Далессандро, неужели вы не понимаете, что ради нее я убил человека?
Он даже не дрогнул. Ответ прозвучал с безукоризненной сдержанностью — и, кажется, вполне искренне:
— Мэтью, я по гроб жизни буду вам благодарен за то, что вы спасли жизнь моей дочери.
Он повесил трубку.
Я в отчаянии упал на подушку. И пожалел, что пуля, попавшая мне в голову, не сделала своего дела до конца.
13
Мама с Чазом поначалу пытались утаить от меня эту новость. Наивные! Они забыли, что весь мир хлебом не корми, дай посудачить о таком событии. Как в сказке про принцессу и принца. В клинике стояли телевизоры, и каждый телеканал счел своим долгом поведать о бракосочетании. Так что я видел этот репортаж бессчетное число раз и на всех мыслимых языках.
Следующие несколько недель мой рассудок балансировал между неверием и навязчивой идеей. Временами я молился о том, чтобы это оказался кошмарный сон. Вот я очнусь и к великому облегчению обнаружу, как обстоят дела в действительности.
В моменты наивысшего помешательства мне мнилось, что ее отец специально нанял бандитов, чтобы убить меня и забрать ее домой.
Но по большей части я пребывал в состоянии растерянности. Я не знал, что думать о Сильвии, обо всем мире, о себе самом.
Моя агония носила затяжной характер. Тем более что не было такого журнала или газеты, где не печатались бы фотографии их медового месяца. И это продолжалось довольно долго.
— Мэтью, — ласково произнес Чаз, — забудь о ней. Считай, что ее больше нет. Тебе надо смириться с тем, что ты вообще можешь никогда не узнать, что на самом деле произошло. Надо радоваться, что ты жив и поправишься.
«Это не благо, — подумал я. — Это наказание».
Мне оставалось три дня до выписки. Я сидел у распахнутой двери на террасу, делая вид, что читаю и дышу воздухом. Неожиданно вошла медсестра и объявила, что ко мне посетитель. Это была молодая женщина, назвавшаяся Сарой Конрад, подругой подруги.
Она оказалась хорошенькой женщиной с блестящими, коротко стриженными волосами каштанового цвета, ласковыми глазами и тихим голосом. Выговор у нее был как у образованной англичанки, по нему я сразу понял, кто она такая. И догадался, зачем она пришла. Я попросил сестру оставить нас наедине. Она, как мне показалось, с долей смущения посмотрела на меня и спросила:
— Как вы себя чувствуете?
— В зависимости от того, кого это интересует, — с вызовом отвечал я. — Это она вас послала?
Сара кивнула.
— Вы были на свадьбе?
— Была.
— Зачем она это сделала?
Девушка развела руками:
— Не знаю. Думаю, она и сама толком не знает. Наверное, это было давно решено.