Саид ибн Юсуф погрузился в раздумья. В его правом глазу еще ползли елки, однако в левом уже появился Меф. Буслаев подумал, что выражение «доходит как до жирафа» легко можно переделать в «доходит как до ифрита».
— Ненавижу стражей! — сказал наконец ифрит.
— И света, и мрака? А кого больше? — уточнил Меф.
Саид ибн Юсуф зевнул, став на миг совсем прозрачным.
— Всех. От стражей много хлопот. Они вечно чего-то хотят. Нельзя отдохнуть. Поспать. Подумать. Хаос был проще.
Так и не выяснив, кому служит ифрит, Меф взялся за ручку двери. Он не был расположен слушать воспоминания ифрита о хаосе, тем более что одно слово от другого отделяло секунд пять.
— Ну я пошел! — сказал Меф.
— Никуда ты не пойдешь! Ненавижу, когда кто-то куда-то идет!
Ифрит недружелюбно насупился. Его взгляд превратился в стальной клинок, вонзившийся в дверь в трех сантиметрах от уха Мефа. Это была не атака, а предупреждение. Меф это прекрасно понял. Ифриты способны и на большее. Все же Меф решил не потворствовать прихотям ифрита. Он материализовал меч и несильно ударил по мешавшему ему клинку. Клинок рассыпался. Ифрит грустно потер переносицу.
— Эй, не по глазам! Ненавижу, когда по глазам! Так бы и сказал, что ты один из этих! — возмутился Саид ибн Юсуф.
— Из кого
— Ну которые командуют!.. — не стал уточнять ифрит. — Ненавижу, когда командуют!
— Ты все ненавидишь. Хоть что-то ты любишь? — спросил Меф, несколько утомленный однообразием.
После надлежащих раздумий ифрит покачал головой.
— Ненавижу что-то любить. Это хлопотно, — признал он.
С этим суждением сложно было не согласиться. Любить действительно хлопотно, вот только не любить как-то пусто.
— Как ты здесь оказался? Кто тебя прислал? Задание! — потребовал Меф, пользуясь правом сильного. Раз уж ифрит признал «Ромасюсика» одним из командиров, теперь он не изменит своего мнения. Это не в привычках ифритов.
Ифрит попытался сосредоточиться. Газообразному существу это всегда сложно.
— Не помню, — опечалился ифрит.
— А ты соберись! — посоветовал Меф.
Ифрит попытался собраться. Глаза Саида ибн Юсуфа, вращавшиеся в глазницах, уставились на Мефа.
— Вспомнил!
— Ну и зачем?
— Чтобы я убрался, когда все будет закончено.
— Что закончено? — не понял Меф.
Ифрит сделал мягкими ладонями округлое движение.
— Все. Кто бы ни победил, я должен замести следы. Вот только не помню, должен ли я при этом кого-то убивать. Это как-то ускользнуло от моего сознания, — сказал ифрит и задумчиво посмотрел на туристов. Вначале ему удалось перенацелить один глаз, а две секунды спустя и другой.
— Может, я должен убрать их? — с надеждой предположил он.
В рюкзаках у туристов загремели миски и кружки.
— Нет. Видимо, все-таки не их, — признал ифрит. — Кажется, вспомнил. Я должен прикончить какого-то Беслаева, если этого не сделают до меня. Ты не встречал Беслаева, Рома ибн Сюсиль?
— Нет.
— Жаль! Если встретишь — убей! — вздохнул Саид ибн Юсуф. — А теперь иди, Рома ибн Сюсиль! Я теряю энергию от пустых разговоров.
Он отвернулся от Мефа и уставился в окно.
Даф пальцем проткнула фольгу на банке с кофе. Она любила этот звук, как и тот первый аромат, который вырывается из банки мгновение спустя. В нем была надежда.
Прасковья, сидевшая с ней рядом, втянула носом воздух и знаком показала Дафне, что она тоже хочет. Дафна кивнула, хотя с ее точки зрения в том, как Прасковья щелкнула пальцами, было много барского. Это было движение человека, с рождения окруженного слугами, человека, которому и в голову прийти не может, что какое-то из его желаний может оказаться невыполненным.
Меф сказал, что тоже не откажется от кофе.
— Вот и сходи за кипятком! — потребовала Даф.
Меф сам не пошел, но послал Ромасюсика. Шоколадный юноша встал и, вздыхая, точно наступил его последний час, потащился. Отсутствовал он довольно долго, однако вернулся живой и невредимый. Меф поспешил задвинуть за ним дверь. Когда он задвигал ее, пергамент, лежавший в кармане, обжег ему кожу, как горчичник. Это как минимум означало, что он испытывает беспокойство.
— Ну как? Без приключений? — спросила Дафна у Ромасюсика.
За несколько проведенных вместе в тесном купе часов она постепенно привыкла к Прасковье и Ромасюсику. Они были враги, но враги близкие, привычные, почти родные. Куда больше страшила неизвестность.
Ромасюсик заверил ее, что все «вполне так писфулли».
— И не встретил никого? А чего так долго?
Шоколадный юноша поведал, что коридор перегородила дородная девица. С ней рядом стоял крепкий мужик, набитый едой, как ходячий холодильник, и задиристо косился на него, Ромасюсика. Он, Ромасюсик, не стал рисковать и налил кипятка в соседнем вагоне.
— Ладно, давайте пить кофе! — сказал Меф.
Даф всмотрелась в Ромасюсика и удержала его за руку. Сердце подсказало ей заглянуть в чемодан. В боковом кармане она нашарила серебряную ложку, которой три минуты назад там точно не было. Стоило ей окунуть ее в кипяток, как вода зашипела и стала синей.
Разгневанный Меф притянул к себе Ромасюсика.
— Так это ж не яд, а просто сонное зелье! Я хотел, чтоб вам спалось лучше! Заботился! — воскликнул тот с обидой.