Замки, которые в своем воображении рисовала Лиля, продолжали рушиться. У нее никогда не будет такого дома…
Но тут в прихожую, навстречу Лиле, выскочили двое детей Чащина — Глеб, мальчик лет двенадцати, и пятилетняя Катя, в чудесном кружевном платьице.
— Привет! Глеб, как дела? — улыбнулась Лиля. — Катюшка, какая ты сегодня красивая!
— Лиля? Привет. Иди сюда. Нина, присмотрите за детьми… — в коридор выглянула Эля.
«Кажется, скоро родит», — пригляделась Лиля.
— Идем, со мной посидишь, — сказала Эля нежным, звонким, детским голоском. — Чаю хочешь?
— Я, Эля, к Герману…
— Он минут через тридцать будет. Сюда… Садись, — Эля тяжело опустилась в кресло. — Видишь, еле хожу.
— Вижу…
— Третье кесарево придется делать, — страдальчески улыбнулась Эля. — Третье — уже на грани. Четвертого ребенка нельзя мне. Риск большой. Врач советует перевязку делать.
— Раз советует, значит, сделай, — серьезно сказала Лиля. «С чего это она откровенничать вздумала? Не такие уж мы и подружки». Но, судя по всему, Эле было худо — она жаждала излить хоть кому свою душу.
— О Германе беспокоюсь. Если со мной что случится, как он переживет… — пожаловалась Эля.
— Все будет хорошо.
— Мы не собирались третьего заводить. Но так получилось. Не аборт же было делать… И он знает, как я детей люблю. Сказал: рожай. Многие не верят, Лилечка, но Герман — чудесный муж. Самый лучший на свете. — На глазах у Эли выступили слезы. — И он гений… Он самый лучший режиссер в России, я тебя уверяю.
«Гормоны, точно», — подумала Лиля, чувствуя себя неловко.
— Скоро придется мне в больницу идти сдаваться, — продолжила Эля. — Герман с детьми, с домработницей — ну, ты ее видела, Нина, хорошая такая тетка, беженка из Казахстана, русская, за детьми будет приглядывать. Но у меня все равно сердце не на месте. У него работа серьезная, не до домашних дел ему…
— Элечка, если что, и я могу быть на подхвате! — не выдержала, поддалась жалости Лиля. — У меня есть время, я с удовольствием.
— Нет-нет, я не могу нагружать людей своими проблемами… — Эля смахнула со щеки слезу. — Но все равно спасибо. Буду иметь в виду.
Звонок в глубине квартиры. Потом хлопнула входная дверь, через минуту в комнату заглянул Чащин, все в той же бронебойной скрипучей кожанке.
Поскрипывая, подошел к Эле, с нежностью поцеловал жену в щеку.
— Ты как, детка? — едва слышно произнес он.
— Все хорошо, — кротко ответила она. — Вон, с Лилечкой болтаю.
Чащин уставился на Лилю неподвижными, немигающими, круглыми (точно у краба) глазами, несколько секунд сверлил ее взглядом. Затем изрек:
— Явилась, значит. Лили Марлен… Марш ко мне, говорить будем!
Лиле от его голоса стало совсем тоскливо, не по себе.
… В кабинете у Германа Лиля села в кресло, сжалась, приготовившись к скандалу.
Но Чащин начал спокойно, будничным таким голосом:
— Продюсер одобрил все то, что вы с Жекой успели накропать.
— Да?!
— Ты же не думаешь, Селуянова, что я буду тебе врать… Да, одобрил. И мне нравится. Вполне, все живенько так.
— А… а маньяк? Ты думаешь, этот персонаж вписывается в сюжет? — робко спросила Лиля.
— А почему нет? — пожал плечами Чащин. — У вас все с юмором, без чернухи… Как в оперетте. Что, собственно, и требовалось.
— Надо же… — пробормотала растерянно Лиля.
— Единственное, сцена с погоней — не то. Как-то слишком серьезно. Ну, это тот эпизод, где киллер по приказу чиновника пытается убить Машу как свидетельницу.
— Затянуто слишком? — встрепенулась Лиля.
— Нет, по хронометражу — нормально. Но… мало комедии. Вы должны с Жекой переписать эту сцену. Да, и в концовке обязательно счастливый финал. Все преступники пойманы, все злодеи наказаны, все герои вознаграждены.
Лиля сидела, рассматривая свои ноги, не в силах поднять головы. Как сказать Чащину, что она отказывается от работы? Отказывается от гонорара, готова вернуть аванс…
— Герман, я… я не могу, — выдавила она из себя.
— Чёй-то ты не можешь? С Онегиным, с Женькой поругалась?
— Не совсем, но… да.
— Он готов просить прощения. Хотя, как он выразился, сам не понимает, в чем виноват.
— Ты с ним говорил? — вскинула Лиля голову.
— Естественно. Он готов продолжать трудиться над сценарием. Там дописать-то всего ничего осталось, работы на пару-тройку вечеров. Словом, дело только в тебе, Селуянова. Я не знаю, что на тебя нашло, чего ты вдруг взбрыкнула, удрала из дома отдыха…
— Герман, может, он один допишет сценарий?
— Нет. Вы оба начали, вы оба и заканчиваете. Я не собираюсь ломать процесс.
— Герман…
— Если откажешься, с тобой ни одна кинокомпания дела иметь не будет, я обещаю, — спокойно произнес Герман.
Как раз тот самый момент, чтобы кивнуть, сказать Чащину: «Ну и пусть, я готова к этому!» Но как решиться поставить крест на своей карьере? И правильным ли будет это решение?
Сейчас Лиля почему-то думала не о Германе, не о Евгении и не о себе даже… Она думала об Эле, жене режиссера. Вот истинная женщина, для которой семья — это все.
Когда-то, как слышала Лиля (а в кинематографической среде без сплетен не обходилось), Эля была молодой, талантливой, начинающей актрисой, перед которой маячило большое будущее. Ее уже вовсю куда-то приглашали…