Последующая неделя не принесла ничего нового и прошла довольно монотонно. Постепенно начали прибывать томбо, с головы до ног покрытые болотной грязью. С ними были женщины и дети, и все они были навьючены огромным множеством занкровых дынь. Каждое семейство располагалось в своем шалаше, а затем отправлялось на собрание племени. Это походило на все подобные сборища дикарей в любой точке Солнечной системы. Не было недостатка в монотонном громе тамтамов, в разнузданных плясках, в поглощении обильной еды и напитков. Там и сям разыгрывались сцены ужасающего пьянства, но в общем вплоть до начала пятого дня сборище носило характер мирного общения. На пятый же день появились жрецы.
С этой минуты все сильно изменилось. Даже самые отъявленные гуляки не валялись в пьяном оцепенении до вечера. Все принялись за работу. Женщин тоже заставили участвовать в ней.
Томбо отправились на болота, покачиваясь на своих плоских перегибчатых лапах. Мужчины несли странные сетки, сплетенные из тонких лиан. За ними шли подростки, неся большие клетки из прутьев. Женщины занялись собиранием лилий. Они систематически опустошали поле, срывая цветы и листья так, что за ними оставалась лишь высокая щетина толстых стеблей. Лишь с наступлением вечера, когда вернулись мужчины, Максуэлл узнал, какова была цель их похода. В триумфальном шествии они несли сотни пойманных канкилон, причем пауки визгливым воем протестовали против своего плена. Жрецы раскрыли врата капища, забрали пауков и снова заперли врата.
Это продолжалось еще трое суток. И по мере того, как томбо все больше оголяли болота от растительности и уносили оттуда ползучих чудовищ, Максуэллу удалось сделать поразительное открытие. В один из этих дней на несколько минут показалось солнце — неслыханная редкость на вечно пасмурной Венере! — и тогда произошло словно чудо: все болота засияли бесчисленным множеством разноцветных огоньков. Повсюду толстым слоем лежали шарики, такие самые, какие они приобрели у Хоскинса. Их было столько, сколько бывает опавших листьев осенью. Но вот облака наползли снова, и цветные отблески погасли.
— Что ты об этом думаешь? — спросил Паркс, смотревший в немом изумлении. — Или то были семена лилии?
— Наверно, нет, — ответил Максуэлл. — Они слишком легкие, слишком хрупкие. Семена должны уйти в землю, чтобы взойти. А эти шарики даже в воде не тонут.
Наконец, настал последний день празднества. Мужчины и женщины нарядились в украшения из лилий: в венки, ожерелья, гирлянды, наплели различные головные уборы. Занкру пили в совершенно невероятных количествах. Дикие пляски длились до вечера, в сумерках пьяные хоры превратились в столь же дикие завывания. Тогда врата капища раскрылись настежь и внутри зажглись факелы.
— Скоро вы увидите пир канкилона, — сказал Шан Дхи. Казалось, его мучают угрызения совести. — Не надо томбо жрец видеть, как люди смотрят, — предостерегающе добавил он. Максуэлл и Паркс повторили свое обещание.
Было уже около полуночи, когда они увидели, что участники обряда слишком пьяны, чтобы замечать что-нибудь. Исследователи вышли из шалаша и направились через поляну, остерегаясь, чтобы не наступить на какого-нибудь из томбо, валяющихся уже без сознания. У порога храма они остановились и заглянули внутрь. Оргия достигла апогея. Теперь они видели, что это за «пир». Двое служителей приносили барахтающуюся канкилону с оборванными лапами. Жрец брал у них паука и двумя быстрыми движениями отрывал у него слизистые жвалы, бросал в корзину у ног главного божества, а тело швырял в толпу. Происходила короткая схватка, заканчивавшаяся досадливым ворчаньем, и потом все с завистью смотрели, как избранник судьбы впивался зубами в мягкий мешочек с ядом на теле искалеченной твари.
Паркс схватил Максуэлла за плечо.
— Я… я должен вернуться в шалаш, — запинаясь, пробормотал он.
— Что с тобой? — резко спросил Максуэлл. — Не можешь смотреть на это? Но мы ведь не миссионеры какие-нибудь.
— Не в том дело. Я забыл сделать инъекцию. Уже начинаются судороги. Но ты оставайся. Я сейчас вернусь.
Максуэлл позволил ему уйти. Сделать укол вовремя было сравнительно легко, а ему не хотелось упустить ни одной подробности происходящего. Он проследил, как Паркс исчезает во тьме, потом снова обратился к необычайному зрелищу.
Но он не закончил движения. Могучая рука обхватила его, сильный удар мускулистого колена сбил с ног. По широкой, плоской ступне он понял, что нападающим был томбо. Над самым ухом раздался насмешливый и такой знакомый Максуэллу голос: это был Шан Дхи, совершенно пьяный, в облаке запаха занкры.
— Люди хотеть долго жить, а? — крикнул он. — Ладно, ладно. Люди будут долго жить. Люди пить канкилона сок.