Реформа, начатая Эхнатоном, конечно, не могла ограничиться только сферой религии. Она задевала интересы различных слоев населения и вызвала глубокую ломку устоявшихся за века отношений. В борьбе с фиванскими жрецами фараону-еретику надо было на кого-то опереться, и он решительно начинает выдвигать на придворные должности, передававшиеся раньше по наследству от отца к сыну, людей незнатных, неродовитых, никому не известных.
В развалинах Ахетатона сохранилась любопытная надпись, сделанная по приказу одного из таких «выдвиженцев» — некоего Май, начальника воинов, восхваляющего Эхнатона:
Вероятно, так же быстро возвысился в это время и нубиец Хирен, которому прежде не было бы доступа к придворной должности.
А новые порядки, конечно, не нравились представителям старой знати, — и борьба с каждым годом обострялась, вовлекая в свой водоворот все большее число людей. Дворцовые интриги и тайные заговоры переходят в открытые схватки и мятежи. И наследники Эхнатона в борьбе за власть лишь раздувают пламя борьбы.
После смерти Тутанхамона его молодая вдова Анхесенпаамон, видимо, никому не хотела уступать власть. У нее были в запасе до вступления на престол нового фараона два месяца, требуемых по традиции на все похоронные церемонии. И царица развивает бешеную деятельность, отзвуки которой долетели до нас сквозь века.
Она срочно пишет царю хеттов, обитавших в Малой Азии:
Через две недели к ней прибывает тайный гонец. Он привозит весьма осторожное ответное послание, полное выражений сочувствия и тревожных вопросов:
— переспрашивает слишком боязливый царь хеттов, явно боящийся попасть впросак.
— отчаяние так и прорывается между строк нового письма овдовевшей царицы. —
Гонец мчится обратно, но путь не близок и снова займет не менее двух недель. А время уходит… И на престол вступает Эйе.
Переписка обрывается, и, наверное, мы так никогда и не узнаем, что сталось с женщиной, готовой даже чужеземца сделать правителем родной страны, лишь бы самой властвовать рядом с ним.
А что в это время делал Хирен, ведь он тоже был при дворе, в самой гуще интриг? Снова и снова я рассматриваю фотографии той единственной фрески, где он приносит дары фараону Тутанхамону. Она, к сожалению, плохо сохранилась, сильно потрескалась местами, но лицо Хирена все-таки можно рассмотреть. Высокий лоб, курчавые «негритянские» волосы, нос с горбинкой — как хорошо, что художник еще оставался верен реалистической «амарнской» традиции времен Эхнатона и стремился подчеркнуть неповторимую индивидуальность изображаемого лица! Я сравниваю его с фотографией статуэтки-ушебти, найденной в пустой гробнице Красовским, — конечно, это тот же человек.
Но вот странное сооружение, которое преподносит фараону Хирен, никак не удается разглядеть хорошенько. Не то модель какого-то дворца, не то машины, а может быть и корабля?
И вот что любопытно: если Хирен был таким талантливым строителем, достойным сравнения с легендарным Имхотепом, — а справедливость этих славословий разве не доказывает так мастерски построенная пирамида с фальшивой гробницей? — то почему усыпальницу для Тутанхамона строил не он, а Эйе? Об этом сохранилась специальная надпись на ее стене.
Странно, не правда ли?
Вероятно, Хирен тогда был почему-то в немилости. Почему? Не потому ли, что, как скупо говорится в другом дошедшем до нас документе,
Именно эту очень важную надпись, как выяснилось, нашел покойный профессор Вудсток при раскопках древних Фив. Но на что же еще намекал его вороватый, и вечно пьяный сынок?
«Превратил богов в людей» — это произошло уже позже, когда Хирен сам стал фараоном. Возможно, впрочем, что и раньше он находился в какой-то оппозиции ко всем, кто пытался восстановить старые порядки, так решительно поколебленные еретиком Эхнатоном, — и к отступнику Тутанхамону, и к взобравшемуся после него на престол самозванцу Эйе. Это, кажется, подтверждает и текст найденной нами плиты с солнечным диском…