— Ас Маццолой кто хочет разделаться? Ликующие крики возвестили об участи, ожидающей Маццолу. «Банда», в сущности, давно перестала заниматься политикой. Они даже деньги для своей организации или для Рима и те давно перестали собирать. Они грабили Санта-Витторию для самих себя и крали не то чтобы не слишком много и время от времени, а просто крали без разбору. Самые яростные крики выпали на долю Франкуччи. Когда Копа двадцать лет назад прибрал к рукам город, он произнес свою единственную речь.
— Хлеб — это жизнь, — сказал он народу. — Хлеб — вещь священная. Слишком священная, чтобы оставлять его в алчных руках отдельных личностей. До тех пор пока я мэр этого города, ни одно частное лицо не будет больше наживаться на хлебе народном, и да поможет мне бог.
После этого он закрыл все пекарни в Санта-Виттории и организовал Городское Бездоходное Общество Хорошего Хлеба, а во главе его поставил своего деверя, погонщика Франкуччи. Франкуччи же первым делом убавил количество пшеницы, отпускаемой на выпечку каждой булки, а затем поднял на эти булки цену. А через год семейства Копа, Маццола и Франкуччи, ютившиеся с незапамятных времен в сырых темных лачугах Старого города, переселились в залитые солнцем дома Верхнего города, где обитали все наши благородные, если позволительно о них так выразиться, господа.
— Я дарю вам задницу Франкуччи, — изрек Баббалуче, и толпа заревела от восторга.
Теперь можно будет пустить воду для полива на верхние террасы: «Банда» закрыла ее несколько лет назад, когда народ отказался платить деньги за собственную воду. II привести в порядок Обманные весы, на которых виноградари должны были взвешивать свой виноград при продаже его Городскому винодельческому кооперативу.
Толпа начинала ожесточаться. У нас говорят: «Если ты ничего не можешь сделать, сделай вид, что делать ничего и не нужно». Но теперь, когда люди почувствовали, что сделать что-то в их власти, старые затянувшиеся раны открылись. Трудно сказать, куда бы устремилась толпа и к чему бы это привело, не появись тут на площади Франкуччи, которого именно в этот момент дернула нелегкая спуститься сюда из Верхнего города.
— Почему звонили в колокол? — спросил он. Никто на свете не мог предполагать, что булочник появится на площади в такую минуту; нужно было знать Козимо Франкуччи, чтобы понять, как это могло произойти.
— Чего вы так вылупились на меня? — закричал он. — А ну, руки прочь!
Они использовали булочника как футбольный мяч. Оп летал из одного конца площади в другой, и каждый считал своим долгом хотя бы раз пробить штрафной одиннадцатиметровый. И только когда булочник был уже ни жив ни мертв, послали за его домочадцами, чтобы те спустились на площадь и забрали его. Он оказался им не в подъем, и Фабио взялся помочь дотащить его по крутой улице до Верхнего города. Да, такой уж он у нас, Фабио. Когда он вернулся на площадь, люди расходились по домам. Расправа над булочником слегка охладила их пыл. Снизила их кровяное давленое.
— Не надо было этого делать, — сказал Фабио.
— Люди имеют право пустить кровь таким, как он, — сказал Баббалуче. — Это им по душе. Им потребно это. А теперь дай им блюдо пожирней! Расскажи, как умер дуче.
— Они не хотят этого слушать, — сказал Фабио. — Они хотят идти домой.
— Люди всегда рады послушать, как свора дворняг затравила могучего кабана, — сказал Баббалуче.
И каменщик оказался прав. Фабио рассказал им, как Большой Совет фашистской партии собрался накануне ночью в Риме и один старик, граф Дино Гранди, поднялся с места и, глядя ему, дуче Муссолини, прямо в лицо, прочел вслух принятую ими резолюцию.
Постановили: члены Большого Совета и великий итальянский народ, утратив веру в способность вождя руководить народом далее и придя к убеждению, что он разрушил боеспособность армии и убил волю к сопротивлению…
Люди сидели на площади на мокрых камнях и слушали Фабио.
— Умер-то он как? — выкрикнули из толпы. — Как он умер?
И Фабио рассказал им, что напоследок дуче повернулся к своему зятю, супругу той, что была плоть от плоти и кровь от крови его, и сказал: «И ты, Чиано? Плоть от плоти моей. Даже ты». — «Да, даже я. Ты сделал для этого все, что мог».
И он рассказал им, как на другой день в Риме, в палящий зноем ленивый воскресный послеполуденный час, король призвал дуче к себе в свой королевский дворец и, встретив его в своем саду за высокой живой изгородью, где их не могла видеть ни одна живая душа, спел дуче песенку, которую распевали солдаты:
«И вы верите этому? Верите?» — спрашивает короля дуче.
«Все солдаты это распевают», — отвечает ему король.
«Тогда больше толковать не о чем».
«Да, больше толковать не о чем».
И Фабио рассказал им, как дуче посадили в длинный черный санитарный автомобиль и повезли по улицам Рима.