Толпа у Покровских ворот не редела. Медленно, один за одним взбирались осужденные на эшафот. Им мешали цепи и колоды, но каждый непременно хотел взойти сам, без посторонней помощи, как будто от этого зависела его судьба. А взобравшись, вздыхали облегченно и по обычаю широко крестились на все четыре стороны. Им накидывали на шеи петли, и они рядами повисали в воздухе, дрыгая голыми пятками. В большинстве случаев стрельцы принимали смерть с великим спокойствием без тени печали, как неизбежное.
В этот вечер на пиру у Лефорта Петр казался довольным и приветливым, что с ним не часто бывало. По словам австрийского посла Гвариента, "оказывал себн вполне удовлетворенным и ко всем присутствующим весьма милостивым".
Это было начало. В последующем казни стали совершаться на заставах и площадях по всей Москве и даже на Красной площади. Особо лютовали у Новодевичьего монастыря. Стрельцам рубили головы, их вешали уже не только на виселицах, но и на бревнах, вбитых между зубцами стен Белого и Земляного городов. А наиболее злостных колесовали. Это было новшеством, привезенным из-за границы.
Двум попам, устроившим молебен о даровании победы стрельцам, устроили особую казнь неподалеку от храма Василия Блаженного на Красной площади: Бориску Леонтьева повесили, а Ефимке Самсонову отсекли голову, а тело положили на колесо.
И вот еще что. Для устрашения тела повешенных оставались висеть, раскачиваясь на пронизывающем ветру. Трупы обезглавленных и колесованных стрельцов валялись прямо на Красной площади. А перед Девичьим монастырем стояла виселица, и трое мертвецов протягивали костлявыми руками стрелецкие челобитные прямо в окна кельи монахини Сусанны.
Было казнено 799 человек. 200 по малолетству Петр помиловал. Им поставили клейма на правую щеку и отправили в бессрочную ссылку в Сибирь. Вдовы и дети казненных также были изгнаны из Москвы, и людям было строго-настрого запрещено оказывать им какую-либо помощь. Только в дальних от Москвы поместьях разрешили брать их в услужение.
Жестокий царь, жестокий век, в котором и не такое случалось. И все же расправа со стрельцами глубоко запала в память народа. Не потому, что она стала мрачным прологом к славным Петровым преобразованиям. А своей жестокостью — свирепой и бессмысленной.
Это видели и понимали многие современники. Не все, конечно. Спор этот и по сей день продолжается.
Разумеется, бунт стрельцов, их поход на Москву заслуживали самого жестокого наказания с точки зрения правовых и этических норм того времени да и куда более близких нам лет. Шутка ли сказатъ — мятеж, на власть предержащую руку подняли! Да за это…
Но пытки-то зачем? Ведь стрельцов мучили не для того, чтобы получить доказательство их виновности. Она и так была видна. Самим фактом участия в бунте они подписали себе приговор. Вот, например, свидетельство академика М. М. Богословского — одного из лучших знатоков петровской истории: "Виновность или невиновность каждого отдельного стрельца их (следователей застенка. — О.Г.) не интересовала: они все были виновны уже самим фактом принадлежности их к мятежным полкам, как и тем, что в составе этих полков двигались в Москвуи оказали вооруженноесопротивлениепри Воскресенском монастыре".
Тогда зачем пытки? Уже в те далекие времена было дано официальное пояснение, которое как-то легко затем повторялось и затвердевало в умах: ради высших государственных интересов радел в застенках великий государь, чтобы не только явных, но и скрытых врагов определить. Ему-де надо было знать, кто стоит за темной стрелецкой массой, куда тянутся ниточки заговора. Верно. Но рассказать об этом могла только узкая группа людей, возглавлявших заговор. Их же почти целиком ликвидировал Шеин в лесу на берегу тихой Истры. Те, кто остался в живых, быстро раскололисъ в пыточных камерах Преображенском. А сотни обреченных на пытку людей и знать не знали, ведать не могли про эти ниточки, интересовавшие царя.
Значит, стращал Россию Петр, предупреждал, что ждет любого, кто будет противиться его воле. Да еще, наверное, мстил стрельцам за свои страхи детских лет. Такая вот тяжкая и не последняя страница нашей истории.
Остается только повторить, что на дворе стоял XYII век и происходившее в России не было исключением. Пытки и казни широко применяли тогда в Европе. Это бьио делом обыденным, повседневным. Один датский путешественник заметил, что если в одном конце города кому-то рубят голову, то в другом об этом и не знают. Но особенно жестокими были наказания за преступления против личности и величия королевских персон.
Во Франции в 1613 году убийцу короля Генриха IV привязали за руки и за ноги к четырем лошадям и разорвали на куски на площади Отель де Вилль, запруженной парижанами, которые пришли на казнь как на пикник — с детьми и завтраками в корзиночках. За оскорбление "короля-солнца" 60-летнему французу вырвали язык, после чего сослали на галеры. Обычным же преступникам во Франции отрубали головы, их сжигали на кострах и колесовали.