— А как же! — усмехнулся Петрик.
— Спасибо вам, хлопцы, — пожимая маленьким товарищам руки, сказал незнакомец. — Испугались, а?
— Немного, — признался Олесь. — Один унтер подумал, что в корзинке семечки, ну и…
— Да мы убежали, — весело махнул рукой Петрик.
Осторожно помогая Петрику снять куртку, незнакомец заметил:
— Гей-гей!.. Как ты только донёс? Тяжело!
— Мне хоть бы что, — шмыгнул носом Петрик и показал глазами на Олеся. — Вот кому было жарко! Патроны, ух, ты-ы, какие тяжелющие! А помочь ему нельзя. Дядя Дуб сказали, чтобы мы не шли разом.
Распоров подкладку куртки, незнакомец достал оттуда три пистолета.
— Что передал Дуб? — вдруг повернул незнакомец голову к Петрику.
— Велел сказать: «Весна. Скоро прилетят журавли…»
— Добре, — довольно улыбнулся незнакомец.
Еще не смеркалось, когда мальчики обогнули опустевший Краковский рынок и по горбатым, обезображенным бомбёжкой уличкам начали быстро подниматься к улице Льва.
Примерно часам к пяти вечера, когда Олесь и Петрик вошли в фото-салон на улице Батория, кто-то босой в лохмотьях настойчиво стучался в дверь каморки, где когда-то ютились Ковальчуки.
— Никто не отзывается… — слабо проронила нищенка.
Она медленно поднялась по лестнице и постучалась в дверь.
— Вер?
— Я хотела бы видеть пани Рузю…
Звякнула цепочка, ударила задвижка, щёлкнул ключ в замке.
— Што нужно? — злобно рявкнул лысый немец в полосатой пижаме. — Ходи прош! Вон! Тут натрусиш!
За дверью свирепо зарычала овчарка. Ганнуся испуганно отпрянула назад. Собрав последние силы, держась за дубовые перила, она почти сбежала вниз.
«Только бы застать дома Стефу… — думала девушка, едва передвигая ноги. — Может быть, она у себя приютила Петрика…»
Ей понадобилось около часа, чтобы доплестись до дома на Краковской, угол Армянской. Но ещё в подъезде сын официанта Мишек, хотя и торопился куда-то, в нескольких словах описал безрадостное положение внучки профессора — квартиру со всем имуществом захватили немцы, а Стефу, кажется, угнали в Германию на работу. Петрика он не встречал ни разу. А Франек, если Ганя его помнит, стал партизаном. За его голову немцы назначили вознаграждение.
«Надо пойти в школу, где учился Петрик, — решает Ганнуся. Кто-нибудь из мальчуганов будет знать, где он…»
Прохожие с сочувствием смотрели на вспухшие босые ноги измождённой до крайности нищенки.
Какая-то совсем незнакомая женщина со впалыми щеками подошла к Ганнусе, сняла со своих ног старенькие боты и силой надела их на девушку.
— Что вы… у вас самой порванные туфли… — прошептала растроганная Ганнуся. — Ох, уж не знаю, как и благодарить вас…
— Дай тебе бог здоровье, дочка, — мягко ответила женщина и торопливо ушла.
На дверях школы знакомая надпись: «Нур фюр дойче».
— И тут они…
Чтобы не упасть, Ганнуся в изнеможении прислонилась к афишной тумбе.
Мимо торопливо прошёл человек в чёрном пальто с поднятым воротником.
Что-то знакомое показалось ей в этих сутулых плечах и широкой твёрдой походке Ганнуся побежала за ним; но чувствуя, что силы её покидают, тихо окликнула:
— Пане доктор!
Прохожий замедлил шаг, обернулся.
— Что вам угодно? — устало спросил доктор.
— Вы меня не узнаёте?
— Извините, но я…
— Степан Иванович, это же я… Ганя Ковальчук.
Доктор скорее угадал, чем узнал в искажённых недугом и страданиями чертах нищенки ту шуструю ясноглазую девочку с милыми ямочками на щеках.
— Простите, — вежливо и как-то виновато сказала Ганнуся. — Сегодня меня выпустили из гестапо… Я не могу никого найти… Мне негде переночевать…
Ни о чём не расспрашивая девушку, доктор принялся шарить у себя в карманах, а сам чуть слышно прошептал:
— За тобой следят, Ганнуся… Делай вид, что мы незнакомы… Но из виду меня не выпускай… я помогу тебе…
Протянув мелочь «нищенке», доктор перешёл на противоположную сторону тротуара и вошёл в хлебный магазин.
Доктор был убеждён, что девушку выпустили из гестаповского застенка с той целью, чтобы она привела на одну из конспиративных квартир.
«Нищенка» сидела на каменных ступеньках костёла Иезуитов. Ей было видно, как, не доходя до угла, доктор скрылся в подъезде мрачного средневекового замка со следами пуль на каменных стенах фасада.
Ганнуся встала и медленно побрела.
Доктор прошёл пол сводами узкого коридора, похожего на туннель, соединяющий двор с улицей, но, не доходя до конца, свернул влево — на лестницу. Здесь царил полный мрак. Когда глаза доктора привыкли к темноте, он заметил, что высокие, в рост человека окна, выходящие во двор, плотно забиты досками и теперь являются своеобразными нишами.
«Скажите, пожалуйста, порой и бомбёжка может оказать услугу», — горько улыбнулся доктор, укрываясь в нише.
Прошло минут десять-пятнадцать, прежде чем снизу гулко, как из подземелья, послышалось шарканье ног.
— Ганнуся, сюда…
Некоторое время они стояли, молча прислушиваясь.
— Степан Иванович…
Но девушка тут же была остановлена доктором.
Стало так тихо, что сюда долетали голоса детей, играющих в соседнем дворе.
— Это проходной двор… — чуть слышно роняет Ганнуся. Отсюда мы можем выйти к ратуше…