В то утро, умывшись и одевшись в полумраке, я понял всю глубину кризиса. Хотя все монахи общины подозревали друг друга, они, похоже, были едины в одном — в необходимости держать меня как можно дальше от своих невзгод. Это объяснялось тем, что больше всего они боялись одного — а именно того, что я как инквизитор мог открыть процесс против их общины. Их приводил в ужас слух о том, что брат Гиберто умер, проповедуя доктрину катаров. Разумеется, никто не осмеливался произнести это вслух. На меня косились, как будто это я заставил повеситься брата Александра, а затем так повлиял на ризничего, что тот повредился в уме. Вот какой дьявольской властью меня наделили!
Однако, что привлекло мое внимание, так это проворство, с которым Виченцо Банделло сумел извлечь выгоду из этих страхов.
Разбудив всех, приор пригласил расположиться вокруг большого ненакрытого стола, который приказал принести в зал возле конюшен. Было очень холодно, помещение освещалось значительно хуже, чем наши кельи. Но именно там, передвигаясь чуть ли не на ощупь, мы стали участниками подготовленного приором плана. Он объявил, что от заутрени до вечерней службы нам всем предстоит молиться, анализировать свои грехи, участвовать в покаянии и публичной исповеди. Когда же день закончится, группа монахов, назначенных им самим, отправится к Галерее Мертвых, чтобы эксгумировать останки брата Александра Тривулцио. Они не только отнимут у земли то, что было ей ранее отдано, но вынесут отнятое подальше за городские стены, чтобы совершить над останками библиотекаря акт экзорцизма — сжечь и развеять по ветру. Точно так же надлежало поступить и с прахом брата Гиберто.
Банделло стремился очистить монастырь еще до наступления ночи. Он, который так свято верил в невиновность брата библиотекаря и даже настаивал на том, что тот пал жертвой заговора, понял: брат Александр жил, отвернувшись от Христа, чем поставил под удар нравственную целостность его приората.
Я наблюдал за тем, как Марио Сфорца, могилыцик, нервно крестился на дальнем конце стола.
Падре Виченцо был серьезен и молчалив, как никогда. В эту ночь он плохо спал. Мешки под глазами опустились почти до щек, придавая ему вид отчаявшегося и опустошенного человека. Отчасти ответственность за столь плачевное состояние лежала на мне. Накануне вечером, когда маэстро Торриани и Папа Александр встречались в Риме, Банделло и ваш покорный слуга пытались понять, что именно означало проникновение в общину двух катаров. Милан, как я ему объяснил, подвергся самому сильному за последние сто лет нападению сил зла. Все мои источники это подтверждали. Вначале приор смотрел на меня недоверчиво, как будто сомневаясь, что недавно прибывший может разбираться в проблемах его епархии, но по мере того, как я излагал свои аргументы, его отношение изменилось.
Я убедил его в том, что странные смерти внутри общины нельзя объяснить простым стечением обстоятельств. Я растолковал ему, каким образом эти смерти были связаны с убийствами паломников в церкви Святого Франциска. Полиция иль Моро предоставила мне основания для подобного утверждения. Ее представители установили, что эти несчастные умерли, не оказав сопротивления, подобно брату Александру. Более того: точным местом преступлений в монастыре францисканцев являлся главный алтарь. Все паломники погибли перед картиной маэстро Леонардо под названием «Мадонна». Это, а также тот факт, что все их пожитки состояли из ковриги хлеба и пачки картинок, и привлекло мое внимание. Содержимое котомок погибших паломников было одинаковым, как если бы это являлось частью какого-то тайного ритуала. Быть может, это неизвестный доселе ритуал катаров?
Я напомнил приору о том странном факте, что именно Леонардо являлся источником всех проблем. Брат Александр умер после того, как позировал ему для портрета Иуды Искариота, и мне было известно, что ризничий также принадлежал к числу симпатизировавших тосканцу монахов. Не говоря уже о донне Беатриче, которой покровительство Леонардо стоило жизни. Как можно было не заметить единой нити, соединявшей эти события? Разве не было очевидным то, что Леонардо да Винчи окружали влиятельные враги, быть может, как и мы, возмущенные его ересью, но способные прибегнуть к насилию, чтобы разделаться с художником и близкими ему людьми?
Это уже привело к жертвам, а вероятность того, что их число возрастет, и заставила меня поговорить с Банделло относительно Прорицателя. Мне кажется, я поступил правильно.