– С какой такой гнильцой? Это что, хозяин, мятые, что ли? Самые сочные, самые спелые положила тебе как всегда, а ты обижаешься. Зачем так сказал? Зачем апу обидел? Хочешь, поменяю? – спрашивает его апа, у которой он постоянно покупал домой фрукты, тем более что в данном случае набрал он их целый таз. – Ты посмотри, хозяин, какие они спелые, сочные. Еще раз посмотри своим глазом. Сам знаешь, у меня свой огород: половина сахар, половина – мед. Не обижай апу, от души тебе все кладу и еще с походом, как всегда. Но если не нравится что-то, поменяю и еще лучше выберу. Ты только скажи, я все сделаю. – И пожилая красивая узбечка тут же проворно заменила товар. – Что еще, сосед, брать сегодня хочешь? Гости, наверное. Угости их как следует, и мне приятно будет. Черешню? Абрикос? Грушу? Урюк? Для тебя как всегда все лучшее. Только скажи, апа все подберет, все выберет.
Алексей Георгиевич и так набрал в этот день всего предостаточно, но тут все же не удержался и купил еще. Потом прошелся по рядам. Нужны были и горячие лепешки с тмином, и сыр, и брынза, и сметана… А как могло быть по-другому здесь, на знаменитом ташкентском Алайском базаре?! Да и не базар это был, в российском понимании, а просто сказка Шехерезады. Такого никто в Москве никогда не видел и не поверит, если рассказать.
– Если бы я был художником, – сказал тогда хлопотавшей в кухоньке жене Алексей, – то наверняка большой цикл своих картин посвятил бы только ташкентскому базару – Мекке восточной жизни. Да вот, к сожалению, Бог такого таланта не дал. Да и есть ли такой талант, который в состоянии воспроизвести все буйство красок Алайского рынка. Вряд ли! Ван Гога или Гогена для этого маловато. Европейский масштаб совсем не тот. Да и краски совсем не те, скупые по азиатским меркам».
Татьяна Алексеевна налила себе половину пиалы горячего зеленого чая и, отпив глоток, ненадолго замолчала. У нее перед глазами тут же встали знакомые ей с детства сочные, яркие краски, переливающиеся всеми цветами радуги горы фруктов, овощей, зелени… А колоритные, прокопченные на солнце лица продавцов в тюбетейках в трудновычисляемом возрасте… А покупатели всех наций и народностей, собравшиеся здесь. Какому художнику под силу передать все это, а, кроме всего прочего, еще и ту особую сладость здешнего азиатского торга, от которого одинаковое наслаждение получают обе стороны? Нет, такое, как здесь, вряд ли где увидишь. Как, впрочем, и многое другое, составляющее сам смысл восточного базара. То, ради чего здесь из века в век живут целые поколения людей. Не говоря уже о колорите самого рынка, описать который невозможно…
– Так вот, – дальше продолжила она… – Твой дед, долго проживший в Узбекистане, освоивший и перенявший многие местные традиции и обычаи, в этом плане оригинальностью не отличался. Ему нравилось по утрам «делать базар», получая от этого истинное удовольствие. И конечно же, совершив все необходимые покупки, заскочить на полчасика в заключение рыночного путешествия в манящую запахами бесчисленных пряностей чайхану.
В тот день, как рассказывал Алексей Беккер своей жене, накупив фруктов, овощей, зелени для предстоящего домашнего торжества, он со всеми своими многочисленными покупками, аккуратно разложенными на двух стульях с кривыми металлическими ножками, расположился за маленьким столиком, у деревянной решетки, ближе к выходу. Потом, подойдя к солидному, напоминающему японского сумоиста, чайханщику с лоснящимся от пота и жира мясистым лицом с маленькими хитрыми поросячьими глазками, из-под засаленной от времени и постоянно жирных рук черно-белой тюбетейки которого торчали уголки совершенно мокрого носового платка, и сделал заказ.
– Порцию плова, лепешку и зеленый чай, – сказал ему Алексей, указав при этом на занятый им столик.
Чайханщик понятливо мотнул головой, сказав лишь одно слово «яхши», и продолжил свою начатую, видно, много ранее беседу одновременно с двумя или даже с тремя посетителями.
Вдруг Алексей почувствовал спиной подходящего к нему из чайханной глубины человека и оглянулся.
– Алексей Георгиевич, вы ли это? Не представляете даже, как я рад вас видеть. Вы уже сделали свой заказ?
Алексей поднял глаза на склонившегося над ним человека и, увидев небритую, обрюзгшую физиономию подошедшего незнакомца, слегка опешил. Потом, внимательно приглядевшись, все же узнал его. Боже мой, да это же не кто иной, как Генрих, ахнул он про себя. Конечно, он, но как изменился. Как же жизнь его перетряхнула. Однако внешне виду не подал, а только ответил впрямую на заданный вопрос.
– Да, заказ сделал только что, – сказал он, а потом добавил: – Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь ко мне, Генрих Оттович. Давненько мы с вами не виделись. Как дела, как семья, рассказали бы? Как вы сами?
Генрих сел на освобожденный от пакетов с покупками стул и только устало махнул рукой.