Кеша особых эмоций при виде отцовских картин никак не проявил. Однако не торговался и назавтра же принес солидную, завернутую в газету, пачку денег в сумме, которую потребовала за картины Маринка. После того как торг был завершен, он вынул из пузатого портфеля с бронзовой застежкой принесенные с собой дефицитные поллитра «Столичной», сырокопченую колбасу «Московскую» с крупными кусочками жира, кусок свежайшего швейцарского сыра и маленькую стеклянную баночку черной икры с синеватой металлической крышкой. За разговорами выяснилось, что этот Кеша совсем неплохо разбирается в современной живописи, прекрасно знает конъюнктуру цен и многое другое, до той поры ни Андрею, ни Маринке неизвестное. На процедуре обмывания сделки за маленьким кухонным столом их квартиры он очень осторожно выспрашивал тогда, не остались ли еще в «заначке» у ребят какие-нибудь полотна, наброски, эскизы Курлика-старшего, что не прошло мимо внимательного взгляда Маринки и немало насторожило Андрея. Что-то чуть ли не на уровне подсознания остановило его тогда, несмотря на выпитую бутылку. Во всяком случае, откровенничать с Кешей он не стал. Поэтому вскоре, не дожидаясь конца застолья и потеряв к паре видимый интерес, Кеша откланялся и ушел. Денег на отъезд теперь вполне хватало, дальнейший разговор о купле-продаже отцовских полотен был уже не нужен, а вскоре нашелся и покупатель на их квартиру. Поэтому, надежно спрятав полотна отца в том же тайнике на даче в Сходне и прихватив с собой самые интересные работы, вывезти которые им помогла синагога, Андрей с Мариной, принявшей в этом самое деятельное участие, полные радужных надежд, уехали в Германию.
Прошло не так мало лет, когда неожиданно, в Париже, на открытии выставки отца, к Андрею тихо подошел невысокий, лысоватый человек с бегающими красноватыми крысиными глазками, одетый в дорогой синий в полоску костюм и голубоватую рубашку с большой бордовой бабочкой, и, как будто они расстались только вчера, проговорил своим вкрадчивым, скрипучим голосом:
– М-да, Андрей Борисович, нехорошо получается. Обманули вы меня тогда вместе со своей женой в Москве, господин Курлик. Скрыли, что работ у вашего батюшки, оказывается, ого-го еще сколько было, – и он широким взмахом руки обвел просторный зал арт-галереи. – Но не бойтесь, не переживайте, я на вас не в обиде совсем. А даже наоборот. Мне ведь первому по чистой случайности, почитай, перепало с вашего барского плеча. За эти годы, что те полотна, которые я приобрел благодаря вам и вашей жене, хранились в моей коллекции, цена-то их, как вы знаете, на столько нулей поднялась! Подумать даже трудно, – противно захихикал он…
Не без труда, вглядываясь пристально в лоснящуюся физиономию господина в синем костюме в полоску, Андрей узнал в нем бывшего комсомольского функционера по имени Кеша. Как позже выяснилось, ставшего в новой, демократической России видным и достаточно влиятельным государственным чиновником. Парижская выставка тем самым стала продолжением их чисто деловых отношений. С той поры Андрей не раз сводил Кешу, небескорыстно, конечно, с нужными ему художниками, бизнесменами, да и частенько сам выполнял Кешины заказы, пополняя и без того богатую его коллекцию живописи, в которой господствовала тотальная эклектика. Про себя Андрей даже иной раз удивлялся, как можно было с одинаковым пылом тратить огромные деньги, к примеру, на явную подделку, а гоняясь за настоящим произведением искусства, не жалея сил и средств на его поиски, упустить его на самой финишной прямой из-за элементарной жадности. С другой стороны, Кеша был очень выгодным клиентом. Приглашая, скажем, приехать Андрея в Москву на экспертизу очередной приобретенной им, как он любил говорить «по случаю», работы, Кеша всегда без слов оплачивал дорогу в оба конца, проживание в первоклассных московских отелях, выдавал солидный даже по самым высоким европейским меркам гонорар за такую работу. Несколько раз Андрей приобретал для него действительно уникальные вещи и на «Сотбис».
На этот раз Иннокентий экстренно приглашал Андрея посетить Москву за очень солидное вознаграждение. Ему нужна была срочная экспертиза.