К таким издержкам фритредеры относили и пышный королевский двор, и палату лордов, и государственную церковь, и архаичную, громоздкую судебную систему. К излишним издержкам фритредеры относили также постоянную армию и дорогостоящие колониальные войны. В основе всего этого лежало убеждение, что Англия с помощью одних экономических средств сможет эксплуатировать чужие страны. Понятно, что при таком строе мыслей лидеры фритредеров Р. Кобден и Л. Брайт были готовы обличать секретную дипломатию и другие формы тайной войны как воплощение устаревших, негодных методов ведения дел английской буржуазией, унаследованных из арсенала феодальной эпохи. Эти и другие подобные крайности, до которых доходили в запальчивости фритредеры, никогда не становились принципами практической политики, тем не менее правящим кругам приходилось, по крайней мере внешне, учитывать критику, которую вызывало безотчетное расходование денег на секретную службу, объявлять о прекращении деятельности «черных кабинетов» и т. д.
Следует учесть, что в эпоху побед и утверждения в экономически передовых странах капитализма и буржуазной демократии сужался круг политических вопросов, считавшихся государственной тайной. Это вполне касалось и военной тайны.
После 1815 года Англия только раз в течение целого столетия воевала против великой державы, участвуя в Крымской войне 1853–1856 годов. Однако и этот вооруженный конфликт был столкновением, в котором стороны ставили сравнительно ограниченные цели, и тем самым резко отличался от борьбы против Наполеона I, когда на карту было поставлено колониальное, торговое и морское господство Великобритании. Политика «блестящей изоляции», которую проводила английская буржуазия в период расцвета своего могущества, была основана на предположении, что Лондону удастся сохранять роль арбитра и гаранта «равновесия сил» между европейскими державами без участия в их войнах. Правда, в нескольких случаях английская дипломатия прибегала к угрозе вооруженного вмешательства (например, во время русско-турецкой войны 1877–1878 годов), но в конечном счете соглашалась на улаживание разногласий политическими средствами. При этом даже возможное участие Англии в европейских конфликтах мыслилось в Лондоне как ограниченное почти исключительно действиями Английского флота, обладавшего подавляющим превосходством над любым возможным противником. Армия была ориентирована на ведение колониальных войн, нередко являвшихся просто кровавым истреблением по существу безоружных туземцев. Все это не могло не наложить отпечаток и на английскую разведку, определяя круг информации, которая интересовала Лондон, окрашивало характер заданий, которые возлагались на секретную дипломатию.
Если некоторые «традиционные» формы тайной войны за ненадобностью (или из-за неэффективности с точки зрения преследовавшихся тогда внешнеполитических целей, были временно отставлены в сторону в Европе, они находили тем большее применение в Азии (а отчасти в Латинской Америке и Африке). Политическое развитие там еще не привело к разграничению дипломатии и разведки. Это облегчало английским колонизаторам использовать дипломатию как легальное прикрытие для тайной войны.
В первой половине XIX в. пост британского посла в Константинополе неоднократно занимал сэр Стрэтфорд Каннинг (двоюродный брат известного государственного деятеля Джорджа Каннинга). Английский дипломат постоянно прибегал к методам тайной войны, включая создание шпионской сети, наблюдавшей за русским посольством. Это позволило Каннингу оказывать большое воздействие на политику оттоманского правительства. Конечно, влияние Стрэтфорда Каннинга опиралось главным образом на помощь английского флота, но ему способствовала эффективно действовавшая секретная служба.
Тайная война сыграла немалую роль в завоевании Англией ее многочисленных колоний, но это особая тема.
Сорок лет, которые отделяют окончание наполеоновских войн от Крымской войны, в целом были периодом, когда рутина и консерватизм полностью господствовали в английской армии, прикрываемые непререкаемым тогда авторитетом Веллингтона.